— Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут, — произносит у него над ухом с преувеличенной серьезностью, за которой может таиться скрытая ирония, бестактный человек, цитирующий святого Матфея на языке Гёте. Пожелав ответить на сие изречение не словами, а весьма красноречивой мимикой, долженствующей изображать крайнюю степень беззаботности, де Коринт, вольготно развалившись в кресле, откидывает голову назад и слегка поворачивает ее влево. Он обнаруживает, что взъерошенный старик смотрит не на него, а в противоположную сторону — в сторону старой уродливой негритянки, уже успевшей сделать пять-шесть шагов. Внезапно она каким-то чудом распрямляется, оборачивается. В этот миг озарения де Коринта словно осеняет, ибо ему кажется, что эти двое обмениваются взглядами, что они даже подмигивают друг другу как сообщники-заговорщики. И это вовсе не плод его воображения, так как навязчивый незнакомец, ничуть не стесняясь и становясь с каждой минутой все более фамильярным, продолжает разговор в еще более игривом тоне:
— Все-таки вы могли бы выбрать фотографию, на которой снята моя дочь! Даже если вы сомневаетесь в истинности нашего с ней родства!
«Этот человек страдает приступами безумия, выражающегося в склонности к безудержному полету фантазии, — отмечает про себя вновь насторожившийся и решивший отныне и впредь все время быть начеку граф Анри, — но, однако же, он упорно настаивает на своем родстве с девушкой. Во всяком случае, эта малышка говорит с подружками по-бразильски, то есть по-португальски без малейшего немецкого акцента. С другой стороны, оттенок ее кожи и цвет волос в точности соответствуют оттенку кожи всех немцев, что с конца прошлого века населяют некоторые районы штата Риу-Гранди-ду-Сул и в особенности небольшой штат Санта-Катарина, расположенный немного севернее и заселенный потомками тех самых фризов, что были когда-то давным-давно проданы герцогу де Жуанвилю, чтобы обживать его новые владения».
Несмотря на все свои сомнения и колебания, де Коринт делает вид, что желает продолжить игру:
— Да нет же, я вам верю. Примите мои поздравления! — говорит он.
Его партнер по наблюдению за резвыми прыжками красивой девушки, склонный к весьма резким переменам настроения, тотчас же кланяется ему, проявив при этом механическую скованность и чопорность, свойственные представителям прусского офицерства, де Коринт спрашивает:
— Вы немец?
— Разумеется! Но из Рейнской области.
Бесполезное уточнение относительно географии, которому странным образом предшествовал союз, выражающий противопоставление, кажется, преследует определенную цель: опровергнуть предположения собеседника (однако еще не высказанные), отогнать холодные северные ветры и туманы и заменить их на теплую негу виноградников. Так как незнакомец умолкает и хранит молчание, граф Анри, которого возникшие в уме вопросы продолжают мучить и беспокоить помимо его воли, вновь заводит разговор нарочито-равнодушным тоном:
— Вы живете здесь давно?
— Мы приехали сюда, когда в Германии изменился климат.
— То есть? Он там менялся несколько раз на протяжении последних пятнадцати лет, — настаивает на своем де Коринт, продолжая смотреть не на собеседника, а в сторону.
Вновь сменяя тональность разговора, а заодно и тему, старый безумец внезапно восклицает:
— Вы видели, как вон там, вдалеке, баклан вдруг нырнул в прогале между двумя волнами?! А ведь до этого момента он ничем не обнаруживал своего присутствия в окрестностях! Вы знаете, бакланы под водой могут покрывать очень большие расстояния, не показываясь на поверхности.
Возможно, старик сменил тему беседы, потому что предпочитает не уточнять, бежала ли его семья от зарождающегося гитлеризма или, напротив, позднее покинула погружавшееся в пучину судно нацистской Германии. Баклан в этом случае мог быть весьма прозрачным намеком на субмарины военно-морского флота фашистской Германии, доставившие недавно на эти дружественные берега, после падения Рейха, политических изгнанников, высших должностных лиц потерпевшего крах режима и военных преступников. Испытывая все более и более острое желание избавиться от столь подозрительного и бесцеремонного типа, только что переместившегося на стоящий совсем рядом стул и с удобством на нем расположившегося, как будто бы он на нем уже сидел прежде, Анри де Коринт подыскивает в уме какой-нибудь обидный, даже оскорбительный вопрос, который заставил бы незнакомца наконец встать и уйти.
— Ваша дочь продается?
— Всё продается в этой стране, мой дорогой господин, — только и произносит в ответ субъект с иссушенной жесткой кожей и тотчас же отдается во власть нового приступа безудержной веселости, выражающегося в визгливом не то смехе, не то вое впавшей в истерику гиены, веселости необъяснимой, раздражающей, даже приводящей в недоумение и отчаяние своей неуместностью.
— Это дорогостоящая вещица? — спрашивает де Коринт, невзирая на дикий смех собеседника, спрашивает с деланно-равнодушным видом, как будто ответ не имеет для него ровным счетом никакого значения.
