То был период, когда я покупал много книг, по большей части для того, чтобы их читать или, по крайней мере, аккуратно оборачивать их в полупрозрачную кальку после того, как в течение долгих часов скрупулезно и с великим тщанием заниматься восстановлением их переплетов и суперобложек при помощи различных клеев, папиросной бумаги, бритвенных лезвий и резиновых ластиков. Особая субстанция, в действительности называемая «ластиком-мылом», субстанция, которую разыскивает Валлас во всех писчебумажных магазинах по всему северному, пересеченному каналами городу, где бродит призрак царя Эдипа, и есть та самая субстанция, которой я пользовался для того, чтобы удалять пятна с непрочных, недолговечных белых «одеяний» — или скорее не чисто белых, а слегка кремовых — книг издательства «Галлимар», удалять осторожно, чтобы не повредить при подтирках гладкую поверхность.
У Макреза были совершенно особенные представления о его ремесле, то есть о профессии книготорговца. Он не любил книги, пользующиеся шумным успехом, он избегал забивать ими свой магазинчик; этот чудак не успокаивался до тех пор, пока не продавал покупателю, имевшему неосторожность зайти к нему в поисках книги, получившей Гонкуровскую премию или премию Фемина, какое-нибудь произведение, которое он сам считал гораздо более серьезным и значительным. Порой он даже говорил упрямому любителю изящной словесности:
— Держите! Я предпочитаю отдать вам эту книгу даром, чем смотреть, как вы покупаете нечто посредственное, незначительное и заурядное.
И произносил он нечто подобное даже в том случае, если искомая клиентом книга и стояла на полке его магазина! Надо сказать, что магазинчик был у него старомодный, устроенный, как говорится, на старинный лад, очень уютный, милый, овеянный духом каких-то неведомых тайн, забитый до отказа толстыми томами, покрытыми вековой пылью, но постепенно терявший своих покупателей и в конце концов растерявший всю клиентуру. Как только кто-нибудь отваживался заглянуть в эту лавчонку, Макрез, с ходу решая, какую книгу должен унести с собой этот человек, направлялся к возможному покупателю со своей извечной, какой-то полупотерянной, полубезумной улыбкой, в ореоле седых волос вокруг вдохновенного лица пророка, и обращался к нему очень тихим, очень мягким голосом, держа в длинных, тонких и полупрозрачных пальцах выбранный экземпляр. Вот таким образом он заставил меня познакомиться, среди многих прочих произведений, с дневными сновидениями Джо Буске, с журналом «Катр-Ван», с работами моего излюбленного Кьеркегора, с «Дневником соблазнителя» в красивом издании «Кабине космополит».
Еще один завсегдатай этих мест, очень юный Жан-Кларенс Ламбер, ставший впоследствии поэтом, критиком в области искусства и специалистом по шведской литературе, упорно держался своих привычек и продолжал захаживать в магазинчик. Чтобы вознаградить нас за столь похвальную преданность и, как мне представляется, чтобы приучить нас получать бесплатно книги массовых изданий, до продажи которых Макрез не считал для себя возможным опускаться, он учредил ежемесячную литературную премию, называвшуюся, как мне помнится, Премией литературного кружка. Само собой разумеется, он ввел нас — двух своих единственных клиентов — в состав жюри, в компанию известных журналистов, ведших рубрики хроники в газетах, что набивались в тесную комнатку в полуподвале его лавчонки. Я припоминаю, что в состав жюри входили Морис Надо, Андре Бурен, Клод-Эдмон Маньи, Клебер Эденс, несомненно, также Робер Кантер и Жан Бланза, а еще очень разнородное трио женщин, носивших одно и то же имя Доминик и фамилии, начинавшиеся в написании с буквы А: Ори, Арбан и Обье27, из которых последняя была самой красивой, однако наименее известной.
Итак, я был возведен в ранг судей прежде, чем сам написал хоть один роман или самое небольшое эссе о литературе. В области кинематографии моя карьера члена жюри тоже с самого начала была гораздо более блестящей, чем карьера лауреата. В Каннах, Венеции, Йере, Рио-де-Жанейро, Тегеране, Авориазе, Брюсселе и других городах я роздал гораздо больше премий, чем сам получил за все эти годы и чем мне еще предстоит получить. В конечном счете Макрез лишь положил начало многолетней привычке; и когда немного позднее я дал ему прочесть начало моего опуса, он не ободрил меня, как и многие другие, и не стал поощрять меня продолжать мои литературные труды.
