Я любил читать рукописи сразу, как только они прибывали с почтой, совсем свеженькие; мне очень нравился тот миг, когда я раскрывал какую-нибудь из них с ощущением, что я, быть может, держу в руках бессмертный шедевр. Затем, прочитав несколько страниц и слегка разочаровавшись, я укладывал очередную рукопись „дозревать“ в одну из стопок таких же произведений, что громоздились на полках гардероба, до которых я мог дотянуться, не вставая с кресла. Жан Полан утверждал, что вернее всего воспринимаешь книгу и осознаешь ее истинную цену тогда, когда прочитываешь только первые страницы, так как дальнейшее чтение может только испортить впечатление, затуманить взгляд и лишить способности судить здраво. Если хорошенько подумать над этим утверждением, то придешь к выводу, что оно, должно быть, не совсем верно. Тем не менее я относился к моей работе серьезно и выполнял ее основательно, по крайней мере, на протяжении продолжительного времени; и вначале я даже составлял на прочитанные произведения каталожно-регистрационные карточки; вероятно, еще и сейчас расположенные друг над другом ящички моего стола на улице Бернара Палисси, покрытого листом стекла с неровными, выщербленными краями, хранят весьма внушительные пачки этих карточек. Но больше всего мне нравились продолжительные беседы-дискуссии с Жеромом — тогда явно гораздо менее занятым, чем сегодня, — на различные темы: о произведениях, являющихся, так сказать, кандидатами на опубликование, тех самых, что я заставил его несколько ранее прочесть, о романах, вышедших в других издательствах, о литературе вообще и о ее нынешнем состоянии и развитии; о наших планах на будущее; о политике; о положении в мире или о каких-то других проблемах, менее серьезных и важных.
Все остальное время я проводил в еще более тесном убежище, где воздух был еще более спертым и затхлым, а именно в мансарде, которую папа для меня „откопал“ в священном для нашей семьи здании на улице Гассенди, где на пятом этаже вот уже более 35 лет находилось логово клана Роб-Грийе (то есть обосновалось там наше семейство еще до моего рождения.) Моя комнатушка на восьмом этаже (так называемая комната для прислуги, хотя, сказать по правде, наш квартал был не из тех, где живут люди, позволяющие себе держать прислугу) была столь мала, что в ней даже некуда было поставить стол: одиннадцать квадратных метров, но в форме буквы L. Моя жизнь, проходившая то в келье (или в одиночной камере), то в коконе, оставалась долгое время замечательно, поразительно размеренной и благоразумной, то была жизнь затворника, заполненная до краев работой. Иногда мне наносила визиты Катрин, обычно раз в неделю, редко два. Сидя на кровати, упираясь спиной в стену, которую я обил прочным мягким гладким волокном, получаемым из верхнего слоя листьев рафии — пальмы с огромными перистыми листьями, и держа на подогнутых коленях подносик с чашкой чаю (к счастью, мне тогда оказалась без надобности чернильница, потому что баллончик моей старой, можно даже сказать древней, авторучки тогда, в 50-е годы, еще работал), я написал там один за другим два романа, в которых самовыражается сознание, заключенное в своей собственной пустоте, в своем собственном безвоздушном пространстве, хотя и целиком обращенное вовне. Начал я с того самого „Соглядатая“, который сначала назывался „Взгляд“, в знак почтения к Раймону Русселю, а затем получил название „Путешественник“ из-за красовавшейся на видном месте цитаты, чья принадлежность Верлену представляется весьма спорной: „Часто, о путешественник, эти мертвенно-бледные воды на реке около брода будут отражать твой лик, тоже мертвенно-бледный“.
Забившись в дальний угол моей парнасской норы (но можно было бы сказать и иначе: расположившись на моем насесте), я шел в Бретани, вдоль отвесных скал, исхлестанных волнами, в которых маленькие сирены с отливающими перламутром телами распевали чувственные и ностальгические фадо. Буквально врезанная в плоть скалы на самой вершине выдающегося вперед утеса старинная укрепленная батарея, сооруженная еще при Вобане, заканчивается наверху террасой, поросшей невысоким утесником и вереском, из которых образовался плотный ковер. На эту террасу можно сравнительно легко попасть, так как расположена она на том же уровне, что и простирающиеся окрест ланды, от которых ее отделяет провал шириной не более пяти шагов: это защитный ров, изолирующий прямоугольное сооружение от внешнего мира с трех сторон.
