Той весной, ближе к концу, мы с Жеромом совершили небольшое путешествие на романтичный Рейн. Я никогда не видел Линдона более веселым, чем в тот продолжительный период, когда тревоги и заботы в связи с тяжелым финансовым положением его предприятия, должно быть, весьма ощутимо отягощали его. Жером говорил об этом мало, и, как только он выходил из своего кабинета и из здания издательства, оставив там все свои проблемы, он становился улыбчивым, жизнерадостным, чуть легкомысленным и игривым, спокойным, раскрепощенным, одним словом, прекрасным спутником для путешествия. Кстати, Ламбриш заключил пари, что мы вернемся после нашей эскапады, разругавшись в пух и прах. Мы же вернулись, став настоящими друзьями.
А вот отношения Линдона и Ламбриша, и прежде не слишком теплые, явно испортились. Я надеюсь, что моей вины в том не было. Во всяком случае, эти двое по природе своей не были созданы, чтобы понимать друг друга и ладить между собой.
Но, странное дело, после ухода Жоржа, внезапно совершившего сей безрассудный и довольно бестактный поступок (он, видимо, думал, что его очень быстро схватят за полы пиджака и вернут назад), Жером остановил свой выбор на Жаке Бреннере, чтобы он сменил Ламбриша на должности официального и постоянного литературного консультанта. Я же стал именоваться более скромно, а именно — „внутренним рецензентом“, что позволило мне сохранить хорошие отношения с Ламбришем, которого я любил и ценил и который тогда насмерть рассорился со старинным другом, обвиняя Бреннера в том, что он якобы предательски-подло занял его место.
Литературные вкусы Бреннера и Линдона не совпадали, и, кстати, они не испытывали друг к другу ни малейшей симпатии. Но, как мне представляется, наш главный редактор опасался, что мои вкусы в сфере романа несколько односторонни и что столь же односторонним будет и мой выбор, и, хотя в основном наши с ним пристрастия совпадали, он пожелал создать им определенный противовес, так сказать, уравновесить произведениями, отобранными писателем более спокойным и более почтительно относящимся к традиционной литературе и литературным традициям. Создавшаяся ситуация, немного абсурдная, нисколько меня не тревожила и мне не мешала, и к тому же я знал, что подобное положение дел долго не продлится, хотя Жак Бреннер и являл собой воплощение несравненного передо мной преимущества, так как постоянно обретался в большом кабинете издательства, прямо-таки, можно сказать, там поселился. В обветшалом здании на улице Бернара Палисси когда-то был бордель; и закон, разработанный и принятый по настоянию Марты Ришар, требовал, чтобы бордель был превращен в жилые помещения. Кстати, в то время почти во всех кабинетах еще стояли кровати и оставались умывальники, даже в той крохотной комнатушке, где я эпизодически, время от времени, появлялся и „заседал“: когда-то, похоже, то была потайная комната соглядатая, с глазком, для того чтобы следить за любовными утехами, которые происходили в соседней комнате (в той самой, что занимал Бреннер!)28.
Когда вышел из печати „Соглядатай“, весной 1955 года, я уже с 1 января занимал эту должность внутреннего рецензента или, как еще говорили, читчика, а вместе с должностью и мою клетушку, очень мне нравившуюся, хотя в ней и можно было только с большим трудом протискиваться между письменным столом с ящиками, грязным засаленным диваном, встроенным шкафом, где скрывался крохотный туалет, и огромным гардеробом, забитым кипами всякой писанины и бумажного хлама. Я не покинул мою комнатенку после ухода Бреннера, оказавшегося, так сказать, временщиком, ибо он исполнял обязанности литературного консультанта в издательстве всего лишь несколько месяцев. И именно там я принимал всех молодых авторов, моих друзей-литераторов, журналистов, фотографов и даже бригаду с телевидения; если посетителей было больше двух, то передо мной вставал вопрос, куда же их усадить, так как, не считая моего сломанного кресла, замененного на новое лишь после того, как оно окончательно развалилось, присесть можно было только на диван; что же касается телевизионных камер, то они оставались за порогом, на лестничной площадке, и оператор снимал все происходящее через широко открытую дверь. Я оставался в этой дыре, в этой норе, в этой яме в течение двадцати пяти лет, хотя со временем я стал бывать там все более и более нерегулярно, как говорится, спорадически, набегами и наскоками, в особенности в конце моей карьеры в издательстве „Минюи“. И я всегда с удовольствием вновь оказывался в ее четырех стенах, она казалась мне удобной и уютной, несмотря на то, что выглядела жалкой и убогой.
