Гораздо более обоснованными кажутся мне упорно продолжающие циркулировать слухи о том, что Анри де Коринт был членом загадочной тайной франко-германской организации, очень влиятельной, хорошо законспирированной, действовавшей очень осторожно, под покровом тайны, и в своей практике прибегавшей к оккультным знаниям, известной под названием „Синархия“, что можно истолковать как „Совместное правление группы лиц“. Вполне возможно, что его пребывание в Бразилии или Уругвае после Освобождения тесным образом связано со странным „предприятием“ с привкусом (или запахом) миража, опутавшим весь Запад (и, несомненно, не только Запад) сетью сообществ и кружков людей, причастных к международному заговору. Разумеется, это обстоятельство ни в коей мере не было помехой тому, чтобы де Коринт поддерживал дружеские отношения, более или менее тайно, а то и явно с одним, другим или многими завсегдатаями, часто посещавшими Золотой Треугольник, чьи великолепные, блистающие роскошью помещения (различные уютные уголки, бары, бассейн, отдельные номера и комнатки, театральные залы с новейшей, сложнейшей техникой) могли тогда служить в качестве помещений очень закрытого клуба для финансистов, стратегов экономики и военных, предлагавшего своим членам множество изысканных и запретных с точки зрения морали удовольствий.
Тогда, в 40-х годах, я мало что знал (и мало что знаю до сих пор) о более или менее утопических проектах дирижистов, то есть сторонников идеи государственного управления экономикой, в значительной степени утопической идеи, которой в то время был увлечен весь мир. Что же касается моего отца, то он был слишком незначительной персоной и слишком скромным человеком, чтобы играть хотя бы второстепенную роль в сообществах, которым он мог сочувствовать из-за собственных, глубоко личных склонностей. Но я не раз слышал, как у нас в семье, за обеденным столом на улице Гассенди, в годы оккупации упоминали — хотя чаще всего и не прямо, а намеками, — эту самую „Синархию“, которая якобы вот-вот должна была взять власть в свои руки по обе стороны Рейна или уже даже взяла.
Судя по тем немногим обрывочным воспоминаниям, что сохранились до сего дня в моей памяти, речь, должно быть, шла о некоем заговоре, так сказать „социал-индустриального“ характера, правого толка, разумеется, объединившем экономистов-плановиков, высокопоставленных государственных чиновников, учившихся и сформировавшихся в стенах Высшей Политехнической школы, честолюбивых металлургов (владельцев, директоров и главных инженеров металлургических заводов), банкиров, дипломатов, политиков-идеалистов, что суетились и метались в тени, конечно, не на виду, в Париже, Виши, Берлине и бог знает где еще, вплоть до Буэнос-Айреса, с целью создать и поставить на ноги мощную европейскую силу, которая была бы способна противостоять одновременно как либеральному англосаксонскому капитализму, так и советской бюрократии с жесткой системой субординации и огромной иерархической лестницей. Многие из заговорщиков делали ставку на победу Германии и рассчитывали, что и при новом миропорядке обновленная Франция вновь обретет решающий голос и будет иметь некий перевес благодаря быстрому росту, а вернее, даже взлету промышленного производства. Среди прочих назывались имена таких деятелей, как Пьер Пюше, Бенуа-Мешен, но особенно часто повторялась в разговорах фамилия одного министра из кабинета Лаваля, находившегося чаще на берегах Шпрее, чем Сены, вот только она совершенно вылетела у меня из головы, нечто вроде Бутилье, Барде, Барно, Бартело, Бишелон, Боннафу, Бодуэн, Белен. Временно, пока я не вспомню, будем называть его Б.
Читая „Резинки“, Жан Кейроль обнаружил там то, что он счел личными воспоминаниями о движении Сопротивления. К несчастью, я в то время находился скорее в противоположном лагере. И я уверен, что в действительности именно „Синархия“ тогда достаточно хорошо запечатлелась в моем воображении, чтобы снова появиться на страницах моей книги; этот заговор, организованный за кулисами власти профессором политической экономии Даниэлем Дюпоном и его друзьями под угрозой смерти со стороны еще более загадочной организации, чем сама „Синархия“, являлся на деле не чем иным, как воскрешением старой мечты приверженцев существовавшего в XVII веке мистического учения — „мартинизма“, суть которого состоит в том, что власть над народами должна взять в свои руки элита бескорыстных технократов. Атмосфера тайны, детективного расследования в недрах антагонистических тайных обществ, царившая в рассказанной мной истории, к тому же насквозь пронизанная стародавним родовым проклятием царя Эдипа, могла сделать роман читабельным, причем очень быстро, однако успех к нему пришел только через многие годы, пришлось ждать и ждать. Но не будем забегать вперед, как говорил другой несчастный правитель Древней Греции.
