Итак, моя „Ревность“ вышла в издательстве „Минюи“, что и было ее истинным предназначением, и в коммерческом отношении книга стала столь сокрушительным провалом, что Гастон Галлимар тогда должен был думать, что оказался прав, когда отказал мне. К счастью, в тот год Мишель Бютор получил премию Ренодо за роман „Изменение“, что было для нашего маленького издательства ниспосланной свыше удачей. Наконец-то „Минюи“ могло вздохнуть свободно. В честь моей женитьбы Жером довольно ощутимо увеличил ежемесячное жалованье своего „литературного консультанта“, а Полая — да благослови его тысячу раз Господь! — нашел для меня хорошенькую квартирку, светлую и удобную, почти шикарную, в районе Булонского леса, да еще на таких условиях найма, что они казались просто чудом, в особенности в те времена. Мы с Катрин тотчас же положили начало нашей взаимозависимости и нашей общности интересов, тогда еще только зарождавшихся (а теперь достигших абсолюта), осуществив совместно весьма нелегкую работу по созданию нашего произведения искусства, а именно сами, среди свежепобеленных стен только отстроенного дома превратились в маляров, электриков, столяров, художников-декораторов и т. д., так как оплатить счета настоящих мастеров своего дела мы бы тогда не смогли. И несколько месяцев спустя мы стали асами по штукатурным работам, виртуозами в художественной лепке и выдающимися мастерами по багету.
Бютор, достигший успеха и известности, а потому ставший очень значительным лицом (кстати, он уже тогда не слишком меня жаловал), быстро рассорился с Линдоном. Галлимар развернул свои красные ковровые дорожки, чтобы с должными почестями его принять. Оглянувшись назад, можно сказать, что никто от этого ничего не выиграл, скорее, напротив, все что-то потеряли. Но родился Новый Роман. Вместе с пришедшим к „Изменению“ читательским успехом, вместе с шумом, что вызвали в парижских литературных кругах мои теоретические статьи в „НРФ“, вместе с „подвалом“ в „Монд“, где добрейший Эмиль Арно разносил в пух и прах мою „Ревность“ и „Тропизмы“ Саррот, в обществе начало формироваться и распространяться мнение, что некая хорошо организованная группа террористов внезапно вышла из подполья, где она скрывалась до поры до времени, чтобы взорвать литературную республику. Поползли всякие слухи. Увы, то были преувеличенные и безосновательные страхи, к несчастью. Ведь группа так никогда и не была организована, куда там! До группы нам было так далеко, а так называемый террор нисколько не помешал старой повседневной рутине все продолжаться и продолжаться, безо всяких изменений. Однако кое-что все же появилось на свет божий: то, что Саррот называла „подозрением“… некая волна беспокойства, возбуждения, отваги, в которой те, кто обладал живым, широким, открытым умом, кто был восприимчив к новизне, чувствовали дуновения ветра свободы.
Я встретился с Натали Саррот весной того года на коллоквиуме, посвященном „молодой французской литературе“, организованном Марселем Арланом в Шато-дʼЭ, в замке, являвшемся собственностью властей Бразилии после того, как он служил последней резиденцией дону Педро II, последнему императору этой страны. Мы с Натали совершили путешествие в Шато-дʼЭ вместе. Я тогда только что опубликовал в „Критик“ рецензию, и хвалебную, и в то же время достаточно сдержанную, осторожную на ее „Эру подозрения“П1, в которой впервые оказались объединены в один том множество захватывающе-увлекательных статей по поводу устаревших, потерявших свой смысл литературных понятий. Живое, непосредственное общение с этим революционно настроенным автором, обнаружившийся острый и язвительный ум, а также и юмор быстро убедили меня в том, что мы должны заключить союз и что Новый Роман станет таким образом многогранным, так как пойдет не одной дорогой, а устремится вслед многим предшественникам, ведь Саррот явно была „наследницей“ Пруста, как я сам — Кафки, Бютор — Джойса, а Симон — Фолкнера. Я питал отвращение к любым застывшим догмам, ко всякой стандартной унификации правил, ко всякому обезличиванию, к любым истинам, претендующим на единственность и постоянство, и я считал, что плюрализм мнений должен стать залогом нашего союза. В этом поезде, увозившем нас в Шато-дʼЭ, Натали сказала мне, улыбаясь тому, что я готов примириться с такой разноголосицей мнений и преодолеть такое количество различий и разногласий: „Короче говоря, речь пойдет в общем-то о преступном синдикате!“ Двадцать лет спустя в Нью-Йоркском университете, обращаясь своим мягким, нежным голосом к большой аудитории, состоявшей наполовину из высоколобых интеллектуалов, а наполовину из так называемых „представителей света“, собравшихся, чтобы послушать, что скажем мы в компании с Симоном и Пенже, Натали, по крайней мере, воздала мне должное: она понимала, что ее творчество значительно для всего процесса развития литературы, но считала тогда, что ее произведения обречены на неизвестность, замалчивание, и теперь признала, что они вышли из тени только благодаря тому, что она называла моей энергией и моим оптимизмом.
