Уж не от яда ли, попавшего мне в кровь из крючковатых челюстей этого создания в обмен на горячую кровь, до которой некоторые пауки-птицееды столь большие охотники, что высасывают ее до последней капли из некрупных спящих млекопитающих, вроде зайцев, агути и лис, превращающихся в мумии прямо во сне, погрузился в такое тяжкое оцепенение-отупение мой рассудок, не под его ли действием мои воспоминания о недавних событиях затянуты плотной пеленой похожего на вату вязкого тумана? Я долго плещу себе в лицо холодной водой, увы, не то чтобы холодной, а более чем теплой, и пытаюсь расставить по местам непредвиденные, неожиданные события, которыми была отмечена первая неделя моего пребывания здесь, в этом городе, где ничто не совершается в соответствии с моими тщательно разработанными планами.
Несмотря на то, что встреча с Б. была назначена на совершенно определенный час и час этот был заранее условлен в разговоре по телефону, в ходе которого все принятые меры предосторожности, то есть все условные уловки и оговорки, однако же, ничуть не затуманивали смысла сообщения, оставляя его абсолютно ясным, я так и не встретился с Б., а ведь он должен был передать мне некие „верительные грамоты“ до моего отъезда в Асунсьон. Так как я не имею никакой возможности сейчас с ним связаться, та досадная задержка, что сначала показалась мне просто незначительной помехой, может превратиться в серьезное препятствие, ибо продолжаться она может сколь угодно долго. Через день после моего приезда и водворения в отеле „Лютеция“ (в тот день, когда у меня не состоялась назначенная встреча?), некий так называемый (вероятно, мнимый) профессор-немец подходит ко мне на террасе кафе „Максимилиан“ и заводит со мной разговор. Почти в тот самый миг какая-то чернокожая нищенка, безобразная, словно Квазимодо, протягивает мне две фотографии, на которых запечатлен пляж. На одной из них заснят я сам, среди других посетителей кафе.
Вызывающий у меня безотчетную тревогу тевтон, представившийся под именем Ван де Реевеса, похоже, прекрасно осведомлен о том, кто я такой на самом деле. Я замечаю это слишком поздно, уже в моем номере в „Лютеции“, где у меня возникает ощущение, будто я медленно, но верно скольжу в ловушку с восхитительной, дивной приманкой в виде покорной, свеженькой, словно омытый росой цветок, девушки-подростка; старый сводник-немец утверждает, что эта соблазнительная приманка доводится ему дочерью. А на следующий день я обнаруживаю, что мое излюбленное место на террасе кафе „Максимилиан“ уже занято, и занято моим двойником. Вернувшись в отель, я вижу в книге записей постояльцев, что накануне там снял номер еще один Анри Робен (быть может, такой же мнимый, как и я), причем снял он номер 201, то есть тот, что расположен как раз над моим номером.
Как только я расставляю все по своим местам, мне тотчас начинает казаться, что кое-что в подобной хронологии просто невозможно. И действительно, я ведь четко и ясно осознаю, что не покидал моих апартаментов после эпизода с Мари-Анж. Но вот какого именно эпизода? И сколько времени он продолжался? Возможно ли, чтобы пухленькая нимфетка провела в моих когтях весь день после полудня, потом всю ночь, а может быть, еще и утро? Который же на самом деле час? И что сегодня за день недели? Что стало с этой добычей из сна-мечты после того, как она бесследно исчезла? Во всяком случае, открытие того факта, что у меня есть двойник, должно быть, произошло до встречи с немцем и до последовавшей за этой встречей сделки купли-продажи маленькой рабыни-приманки. Однако я прекрасно помню, я совершенно точно помню, что, когда старая уродливая негритянка протянула мне фотографии на пляже, я сразу распознал на одной из них самого себя и еще тогда задался вопросом, когда же это меня могли сфотографировать. Если бы я еще прежде знал, что в этих краях обретается некий тип, похожий на меня как две капли воды, я тогда бы, разумеется, счел более правдоподобным и очевидным, что на фотографии запечатлен именно тот человек (а не я), так как я тогда только-только прибыл в Герополис.
