Кстати, наравне со многими иными вещами, этим объясняется и тот факт, что наши предшественники, чаще других упоминающиеся, близкие по времени или отдаленные (к тем, что уже упомянуты выше, следовало бы добавить Достоевского, Борхеса, Кено, Набокова), представляются столь же несхожими между собой, сколь отличны друг от друга сами „новые романисты“. Так неужели кто-либо всерьез склонен полагать, что я, для того чтобы основать новую религию и создать новую Церковь, остановил бы свой выбор на таком сборище еретиков? Но, однако же, вовсе не случайно члены нашей группы, около сорока лет двигавшиеся, кажется, параллельными путями и прошедшие примерно одни и те же этапы эволюции, теперь, словно сговорившись, так сказать, начинают заниматься примерно одинаковыми, близкими по духу „предприятиями“, хотя на сей раз поразительно различными, и суть этих „предприятий“, в которые с такой страстью бросаются мои сотоварищи, состоит в ниспровержении и разрушении такого жанра, как автобиография, а вместе с тем в развенчании всего и вся, в том числе и самих себя.
Как было сказано в предыдущем томе, я родился 21 ноября 1889 года, то есть, если я только не ошибаюсь, в тот самый день, когда добрейший император Бразилии Педро II, либерал, реформатор и противник рабства, так хорошо служивший во благо своей страны в течение полувека правления (не считая нескольких лет регентства, так как он унаследовал корону в возрасте шести лет), лишился трона в результате заговора военных. Его законная наследница, донна Изабелла, графиня дʼЭ, бывшая очень непопулярной и к тому времени уже нашедшая убежище в Нормандии, стала моей крестной матерью и держала меня над купелью в Кемпере, в нашей родовой часовне в соборе (фамилия де Коринт, которую представители нашего семейства носят на протяжении семи столетий, представляет собой искажение на древнегреческий лад старинного названия нашего средневекового ленного владения, нашей вотчины: Кемпер-Корентен). Ален Роб-Грийе рассказывает в своих мемуарах, что в замке Шато дʼЭ в те времена, когда он познакомился с Натали Саррот, еще была роскошная золоченая посуда с гербами дона Педро и именно на этой посуде старые слуги графини Парижской (тоже происходившей из династии Браганса) подавали участникам коллоквиума блюда на завтраках, обедах и ужинах.
В моем номере в отеле „Лютеция“ прямо напротив моей огромной широчайшей кровати, вполне достойной самого СарданапалаП2, висел на стене, притягивая к себе все взоры и затмевая всю окружающую обстановку, великолепный портрет низложенного монарха, уже давно почившего в изгнании, но по-прежнему очень чтимого гражданами молодой республики; дон Педро был изображен восседающим на прекрасном коне, в пышном и роскошном парадном мундире. Проснувшись в тот день после более продолжительной, чем обычно, сиесты, то есть после послеполуденного сна, я уже в который раз опять был поражен и взволнован, ощутив на себе странный, тревожный, завораживающий и диковатый взгляд вороного жеребца, вставшего на дыбы словно на торжественном смотре, чья красивая точеная голова была обращена в мою сторону. Чрезмерно, ненормально ярко блестящий глаз животного почти целиком притягивает к себе внимание зрителя, так как все, что еще изображено на картине, как бы тонет в дымке или некоем подобии сумеречного света, несомненно, из-за того, что краски, коими написаны и тускло поблескивающая черная шкура скакуна, и изукрашенный орденами, аксельбантами и позументами темно-красный мундир императора, и шлем с подбородником и пышным черным султаном, ниспадающим всаднику на лицо, полускрытое в тени, безликое и бесцветное, очень темны и тусклы. Пейзаж, на фоне которого изображен всадник, кстати, плохо различимый, представляет собой нечто вроде поля битвы; видимо, дело происходит в годы юности монарха, вполне вероятно, во время одной из продолжительных войн с Парагваем.
Оказавшись в ванной, я взглянул в зеркало и внимательно осмотрел свои собственные глаза, глубоко посаженные и обычно как бы „утопленные“ в глазницы, и мне показалось, что они у меня тоже слишком ярко блестят и что глазные яблоки как-то ненормально выпучены, быть может, вздуты. Продолжая рассматривать в зеркале свою физиономию, я впервые заметил два маленьких недавно заживших шрама, две параллельно расположенные отметины миндалевидной формы, красновато-коричневого цвета, весьма чувствительные при прикосновении, появившиеся, быть может, из-за того, что ночью меня укусил большой ядовитый паук, представитель одного из подвидов или видов этих насекомых, что в изобилии встречаются в окрестностях города, но в самом городе попадаются все же редко.
