Там, за спиной Мари-Анж, в больших окнах кафе „Кристиан-Карл“, в которых постоянно мелькают темные и мутные пятна отражений проезжающих по улице автомобилей, прохожих, фланирующих по тротуару под выстроившимися в ряд еще пока что невысокими финиковыми пальмами, чьи длинные ниспадающие листья порой яростно треплет внезапно налетающий со стороны моря ветер, в то время как девушка-подросток в крохотном и тесноватом купальнике смеется от удовольствия под этими грубоватыми ласками шквала, а отдельные пряди ее медно-золотистой гривы волос так и разлетаются огненными язычками в разные стороны вокруг ее личика, так что правая ее ручка, в которой между тремя ее пальчиками зажато с виду почти искусственное яблоко, едва-едва надкушенное, но уже носящее глубокий и четкий след зубов, пытается совладать с непокорной прядью, ослепившей ее обладательницу, так вот, повторяю, среди всех этих отблесков и виртуальных отражений за большими оконными стеклами, если внимательно присмотреться, можно различить огромные кресла, обитые коричневато-рыжей кожей; только в одном из них восседает некий господин преклонного возраста с густыми седыми, почти белыми волосами; взгляд его направлен в сторону улицы, на юную девушку, изящно танцующую в вихрях ветра, на словно пылающие огнем пальмы, на роскошные лимузины, что непрерывной чередой тянутся за рядом пальмовых стволов; человек этот может быть, если на то пошло, хоть Ван де Реевесом, хоть третьим Анри Робеном, хоть вообще кем угодно.
Но вскоре новый образ Мари-Анж сменяет первый, быть может, потому что ветер стих или потому, что ураган еще не разбушевался в полную силу. Итак, уже с другой стороны зданий, где располагаются кафе, на террасе соседнего заведения, я вновь занимаю свое привычное место, свой наблюдательный пост, а передо мной стоит на столике крохотная чашечка черного кофе. На сыпучих песках пляжа, справа, этим утром установил свой натюрморт какой-то художник. Он пристально и задумчиво смотрит на играющих в мяч наяд, издающих громкие крики и совершающих показные и очень эффектные прыжки; быть может, его внимание также привлекла к себе яркая, словно бы излучающая солнечный свет рыжая девушка-подросток. Он держит в руке за кончик свою длинную кисть и время от времени поглядывает на холст, большой прямоугольник, видимый только сзади и с ребра, но он никогда не касается недоступной взору картины ни единым волоском своего орудия, чтобы положить мазок или добавить капельку краски. Впрочем, не странно ли, что художник вместо того, чтобы делать в альбоме торопливые наброски со столь оживленной сцены при такой непостоянной экспозиции и при таком изменчивом освещении, пишет картину прямо с натуры?
Но, быть может, вся поверхность его холста еще не тронута, то есть девственно чиста. В то время как художник следит за перемещениями юных девушек в цвету и машет в воздухе своей кисточкой, словно желая удержать хоть на мгновение тот трепет юных тел и те колебания атмосферы, что он желал бы потом воспроизвести на полотне, словно подстерегая ускользающий миг, который он потом мог бы в меру своих возможностей и таланта увековечить, у меня внезапно возникает впечатление, что я имею дело не с художником и его натурщицами, а с дирижером — он дирижирует балетом и лишь изредка бросает быстрые взгляды на партитуру. Мне даже кажется, будто я вижу, как он, взглянув в укрепленные на пюпитре ноты, резким и быстрым взмахом своей палочки-кисточки указывает, какая из участниц игры должна сейчас проявить особую смелость и совершить какую-нибудь отчаянную выходку. Однако чуть позже из уст официанта в белой куртке, принесшего мне вторую чашечку кофе, я узнаю, что этот господин — довольно известный немецкий художник по фамилии Ритцель. Что до меня, то я никогда не видел его картин и даже ничего о нем не слышал.
Гораздо дальше к северу, все на той же „американской“ стороне Атлантики, я нахожусь среди неглубоких вод Мексиканского залива, неподалеку от побережья Флориды в небольшой (прогулочной?) лодке в обществе молодой женщины, одетой очень и очень вызывающе. К тому же, по слухам, эта особа — травести. Говорят, она (правда, приняв более скромный вид и надев мужской костюм) якобы преподает курс современной живописи в университете Гейнсвилла. Что это такое? Это тридцать тысяч студентов обоих полов, затерянных среди болот в самом сердце полуострова, среди болотных кипарисов и гигантских аллигаторов. Воспоминания вновь уводят меня в сторону.
