Разумеется, здесь валяются и более прозаические предметы: выброшенные на берег старые доски, переломанные, но уже обтесанные, обкатанные волнами, пустые банки из-под пива, на которых легко читается название сорта „Сирена“ — и, как всегда и везде на пляжах, в большом количестве присутствуют обрывки и ошметки пластмассовой упаковки блеклых расцветок; они бессильно устилают землю или цепляются за низко нависающие ветви мангровых деревьев. Подойдя поближе, я замечаю, что на более высоких ветвях висят гораздо более пугающие воображение останки: после пристального обследования они оказываются не чем иным, как трупами пеликанов; их там десятки. Все они находятся в различной стадии „свежести“ или разложения, как вам угодно, и все висят, словно дрозды в мясной лавке, на тонких прозрачных нейлоновых лесках, тянущихся у них из клювов.
Мой мускулистый ангел-хранитель объясняет мне, что эти прожорливые птицы имеют привычку набрасываться на рыбу как раз в ту минуту, когда рыболов тащит ее из воды, трепещущую на конце удочки; огромный клюв с карманом мгновенно поглощает рыбу вместе с крючком, и пеликан, взвиваясь ввысь, уносит с собой кусок прочной нервущейся лески, которую рыболов предпочитает обрезать до того, как вся леска размотается с бобины. Несчастный пеликан долетает до места гнездования, садится на вершину дерева и тщетно пытается исторгнуть из желудка крепко-накрепко впившийся в его стенки крючок; пока он мечется среди ветвей, леска постепенно запутывается, пеликан затягивает ее все туже и туже, растрачивает в борьбе все силы, изнемогает и в конце концов умирает от истощения. Другие пеликаны, его собратья, маловосприимчивые и малочувствительные к подобным ежедневным драмам, безмятежно откладывают яйца в огромные, бесформенные гнезда, построенные на тех же мангровых деревьях, или выкармливают свое безобразно-уродливое потомство ракообразными с довольно мягкими панцирями, которыми кишат мангровые заросли.
Я поглощен созерцанием этого кошмарного зрелища, сопровождаемого тропической вонью, производимой не только полуразложившимися трупами птиц, но и зловонными беловатыми экскрементами их пока что живых сородичей; экскременты образуют под гнездами огромные клейкие, вязкие кучи, в которых виднеются также и гниющие остатки пиршеств. Я не сразу замечаю, что капитан моего суденышка, с почти обнаженной грудью, занимается тем, что собирает какие-то ящички под самым высоким деревом, между выступающих из земли корней, на относительно сухом участке, усыпанном мелким песком. Вернувшись на борт, я обнаруживаю, что добрая дюжина этих кубических ящичков из красного дерева стоит в ряд на дощатом настиле; все они сколочены на редкость добротно и тщательно и каждый еще и перетянут четырьмя полосками голубоватой стали.
Когда мы позже выгружаем эти ящики на твердую землю, дело происходит в маленьком пустынном, таком заброшенном на вид и обезлюдевшем порту к северу от Сарасоты, откуда мы вышли поутру. Не выказав ни малейших сомнений и колебаний относительно избранного пути, как будто эта дорога была нам хорошо известна, мы вошли в глубокий канал, не отмеченный ни сигнальными огнями, ни буями, ни вехами, и проследовали между стенами, сложенными из грубо обтесанных глыб известняка, к постройкам, напоминающим то ли старые склады, разрушенные внезапно налетевшим торнадо, то ли бренные останки какого-то примитивного консервного заводика, уже давным-давно не работающего. Однако порт все же не совсем безлюден: шесть-семь человек с грубыми, пропитыми, звероподобными физиономиями стоят под открытым небом и разделывают на козлах огромную рыбину с длиннющим острым костным шипом на голове, вероятно, марлина, весом, судя по всему, не менее 500 фунтов.
Они прервали свою кровавую работу, один за другим отвернулись от рыбины и обратили взоры в сторону моря, чтобы понаблюдать за тем, как мы причаливаем к берегу, понаблюдать молча, не произнося ни слова и не выпуская из рук покрасневшие от крови резаки, так и повисшие в воздухе. С их крупных широких ручищ убийц-душителей тоже медленно капает уже наполовину свернувшаяся кровь. К моему великому удивлению, они, похоже, пристально смотрят на меня, а не на мою эффектную спутницу. Когда же она, стоя на носу нашего суденышка, бросает им пеньковый трос для швартовки, один из мужчин, тот, что стоит ближе всех, все же решается отойти от разделочного стола и неспешно двинуться вперед, чтобы поймать конец троса и обмотать его вокруг изборожденной глубокими трещинами швартовой тумбы, сероватой и шероховатой, шершавой с виду, а это значит, что пользуются ею по назначению довольно редко.
