Мы подходим ближе. Судя по одеяниям, эти праздношатающиеся ротозеи принадлежат к различным социальным слоям, но в основном все же относятся к разряду „лишних людей“, людей невостребованных, выброшенных из общества или в крайнем случае к маргиналам, начиная с негра с серой, словно выцветшей кожей, облаченного в длинное замызганное и вонючее пальто грязновато-желтого цвета, и кончая настоящим всклокоченным бродягой, между которыми находятся самые разнообразные молодые люди в потертых, порыжевших джинсах, так сказать, неопределенного пола, которые могут быть как крутыми розничными торговцами сильнодействующими наркотиками, так и вполне добропорядочными студентами университета, прогуливающими занятия. Взглянув поверх головы мальчишки, шепчущего что-то на ухо какому-то старику, я вижу, что идеально-правильная линия окружности, словно вычерченная невидимым циркулем, вдоль которой выстроились зеваки, словно перед невидимой для глаза преградой, находится на почтительном расстоянии — футах в десяти — от зрелища, притягивающего их с такой силой, а именно от лежащей на земле девушки, неподвижной, вне всяких сомнений мертвой, вернее, даже не лежащей на земле, а плавающей в луже своей собственной ярко-алой крови. Девушка ослепительно красива. Это очень светлая и сейчас смертельно-бледная блондинка, похожая на ангела, упавшего с небес. Ей, наверное, нет еще и двадцати лет.
Девушка одета в красивое черное кружевное платье, его широкая воздушная юбка вздулась пузырем и задралась при падении, обнажив голую ляжку до самого паха. Ноги ее, еще девически изящные и округлые, бессильно и в некотором смысле томно раздвинуты, словно обмякшие тоненькие лучики морской звезды, застрявшей на песке отмели во время отлива. Левая нога у нее согнута в колене, а левая рука — в локте, и эта поза напоминает позу небрежно раскинувшейся в постели спящей красотки, выставившей на всеобщее обозрение свое объятое сном тело, возлежащее на смятых простынях, рядом с откинутым среди ночи из-за жары одеялом. Глаза у девушки закрыты, а рот чуть приоткрыт. На теле вроде бы не видно ни царапины. Обнаженная плоть рук, плеч, запрокинутой головы и лебединой шеи, длинных ног, на которых нет ни чулок, ни колготок, свежа, молода, нетронута и едва заметно отливает перламутром. Ножки девушки, маленькие и нежные, босы, но поблизости валяется одна туфелька на каблучке-шпильке, вторая же бесследно исчезла.
Если бы не красная лужа с извилистыми и очень четкими контурами, что растеклась по асфальту от левого бедра в расширяющемся треугольнике, образованном этим обнаженным, открытым взглядам зевак бедром и правой ногой, вытянутой и чуть более прикрытой, и если бы еще не смертельная бледность лица, то можно было бы подумать, что девушка просто спит глубоким, еще по-детски спокойным сном.
Что с ней случилось? Была ли она сбита каким-нибудь лихачом, не умеющим толком водить машину, само собой разумеется, мгновенно скрывшимся с места происшествия? А может быть, она сама, по своей воле бросилась под колеса автомобиля? А может быть, ее убили, и убили совсем недавно? Никто в толпе не произносит ни слова, да если бы даже зеваки и переговаривались между собой, я все равно бы ничего не понял, так как не понимаю американского английского. В эту минуту с бесполезным воем сирен и клаксонов подъезжает длинная полицейская машина с желто-синим фонарем-мигалкой на крыше. Никто из зевак-соглядатаев не трогается с места в тот миг, когда хлопают дверцы, так как падение ангела небесного — событие и зрелище достаточно редкое. Что касается убийцы, (если речь действительно идет о преступлении), то маловероятно, что он затесался в толпу любопытствующих.
Внезапно у меня возникает ощущение, что все прохожие вокруг тоже замерли. Отчего? Вследствие неожиданного появления полиции — действа всегда впечатляющего — или в результате случайного стечения обстоятельств? Чуть дальше, на бульваре, небольшое сборище мужчин и женщин, резко отличающихся своим элегантным видом от обычных пешеходов — завсегдатаев Бауэри, также замерло на месте: можно подумать, что с какого-то торжественного обеда или парадного спектакля вышли в вечерних туалетах аристократы и задержались на мгновение на тротуаре, перед тем как расстаться; они уже почти разошлись в разные стороны, их всех друг от друга уже отделяет некоторое расстояние, но они разом как бы обернулись для того, чтобы еще раз кивнуть друг другу, сказать последнее „до встречи!“, одарить последней улыбкой, и тоже застыли.
