— Если это так, — говорю я с наигранной беспечностью, — то я сейчас тоже попытаю счастья, положась на случай и надеясь на удачу. В конце-то концов, я ведь ничего не теряю!
— Ты мог бы с таким же основанием сказать, что будешь действовать на свой страх и риск, на погибель!.. Ибо ты опять-таки ошибаешься, ты обманываешься, потому что ты хочешь обмануть сам себя. В глубине души ты знаешь, чем рискуешь, но сам себе в том не признаешься. Ведь если третья открытая тобой дверь окажется не той, что открывает доступ к божественному источнику, то она окажется для тебя входом в небытие, в ничто, в окончательное забвение, и ты перестанешь существовать. Таким образом ты безрассудно поставишь на карту — и в три счета проиграешь — все те годы, что тебе еще остается прожить.
— А сколько мне еще осталось?
— Никто не может знать этого заранее, доктор Фауст, называющий себя Жаном Робеном, сыном кавалериста Анри Робена, погибшего в расцвете лет на войне одним ноябрьским утром вместо другого человека!
— Я вижу, что если тебе даже и неведомо мое будущее, то, во всяком случае, тебе прекрасно известно и мое происхождение, и история моей жизни.
— За две тысячи четыреста пятьдесят пять лет можно многому научиться и многое узнать.
Так как моя загадочная спутница назвалась греческим именем и, пожалуй, еще потому, что капители многих колонн в этом здании украшены завитками в виде стилизованных листьев аканта, свойственных колоннам коринфского ордера, я пытаюсь сообразить, какие события происходили в Древней Греции в эпоху, о которой только что говорила Игеа, а именно в середине V века до Рождества Христова. Но я — всего лишь скромный любитель древности, а не профессионал, и потому очень быстро отказываюсь от подобных попыток, убедившись в их тщете, и спрашиваю:
— А сколько лет может быть этому чудесному дворцу?
— Именно столько, сколько я сказала. Да, да! Столько же, сколько и мне! Я тебе это уже говорила. И если ты сегодня, сейчас восторженно взираешь на него во всем его первозданном великолепии, словно бы он был возведен только вчера, то лишь потому, что дворец тоже неподвластен разрушительному воздействию времени благодаря чудодейственным свойствам вод божественного источника, над которым он был построен. Ну а теперь приступай к поискам! Вперед же! Начинай! Теперь уже поздно отступать назад, ибо ты уже слишком много знаешь, неосторожный путешественник!
Произнеся эти слова, то ли содержащие скрытую угрозу, то ли выражающие тайное презрение, девушка-видение опускает руки. И вот только в этот миг я осознаю, что в ее поведении есть некоторая странность, даже аномалия, которая поражает и смущает меня более, чем все остальное. Итак, я внезапно осознаю, что во время всего нашего продолжительного диалога девушка оставалась абсолютно неподвижной, более того, она стояла без движения с той самой секунды, когда я заметил ее присутствие здесь, под фреской. Тогда это меня не взволновало и не встревожило. Но теперь, когда девушка изменила позу, неправдоподобие, невероятность ее поведения порождают во мне необъяснимый ужас. А там, вверху, на фреске, нарисованный двойник девушки тоже опустил руку.
Машинально, механически, словно сомнамбула, я делаю несколько шагов наугад, но вовсе не в том направлении, в котором, как мне показалось, указывала рука моей весьма сомнительной Ариадны, а в прямо противоположном. И тотчас же справа натыкаюсь на одну из дверей. Едва я слегка коснулся дерева драгоценной породы, из коего была сделана центральная филенка, тяжелая створка подалась с непредвиденной легкостью, открылась, так сказать, сама собой, словно она двигалась под воздействием какого-то хорошо отлаженного и прекрасно смазанного механизма. И помимо моей воли меня мягко и медленно, но абсолютно неотвратимо втягивает внутрь какая-то неведомая сила. Игеа исчезла.
И вот я оказываюсь в огромном круглом зале, чьи очертания не могут меня не удивлять, настолько они несовместимы с жесткой прямизной коридора, где я был всего лишь мгновение назад, коридора, что должен был бы вроде проходить за одной из стен этого зала. По всему периметру, у самых стен зала располагаются уступами белоснежные алебастровые скамьи, образующие своеобразный амфитеатр столь огромного диаметра, что наличие подобного зала во дворце кажется совершенно невозможным, несмотря на гигантские размеры всего сооружения, ибо это противоречит законам архитектуры. Блещущие белизной ряды (числом около двадцати, тридцати или более?) почти пусты, за исключением какого-нибудь жалкого десятка неких странных персонажей в римских тогах, которые неподвижно стоят там и сям, поодиночке или группками по двое, самое большее, но они столь ничтожны по сравнению с поражающим воображение пространством, что совершенно в нем теряются. Кстати, одна примечательная деталь все же бросается в глаза: фигуры этих статистов отбрасывают четкие, очень длинные, очень вытянутые тени, которые образуют темные параллельные полосы, спускающиеся или поднимающиеся лесенкой по всему амфитеатру.
