Этот юноша отличается телосложением, соответствующим всем строгим канонам красоты, разработанным древними греками, и стоит он в позе статуи (Аполлона Савроктона, но, правда, без дерева, служащего ему опорой в скульптуре Праксителя, того самого дерева, по которому карабкается ящерица), но в отличие от шедевра Праксителя и от статуй, украшающих наши парки, его мужской член — неправдоподобно больших размеров и к тому же сейчас пребывает (как долго?) в состоянии сильного возбуждения и бурной эрекции; он лишь слегка изогнут, а его блестящая головка обнажена и острием своим обращена под углом в 45° к вытянутой правой руке, которая, похоже, указывает этому органу направление движения. Можно подумать, что юноша сейчас подвергается какому-то странному осмотру, что он сдает некий переходной экзамен, проходит призывную комиссию или подвергается допросу, так как все девушки сидят с карандашами в руках, а на коленях они держат планшетки, на которых скрепками укреплены листки миллиметровки.
Но в данный момент все взоры устремлены на незаконно вторгшегося в комнату чужака, так как все светлые головки разом отвернулись от выставленного на всеобщее обозрение „предмета изучения“, чтобы позволить мне увидеть одинаковые голубые пустые глаза, похожие один на другой как две капли воды, количеством в несколько десятков штук, располагающиеся прямо над полумасками из такой же белоснежной ткани, что и халаты, полумасками, за которыми обычно скрывают рты и носы ассистентки в операционных. Являя разительный контраст с этим суровым и строгим „приспособлением“, свойственным хирургическим отделениям больниц, волосы девушек, свободные от каких-либо „пут“, ниспадают золотистыми локонами на их лбы, ушки и шейки. Строгая, даже свирепая надзирательница-охранница, лишь чуть приоткрывшая мне дверь, обладательница таких же лишенных всякого выражения пустых голубых глаз, глядящих из-под точно такой же, как у остальных девиц, шелковистой шапки волос, носит точно такую же белую повязку, из-за которой до меня доносится ее бесстрастный голос, когда она поспешно бросает:
— Вы ошибаетесь.
И тотчас же дверь с тяжелым грохотом захлопывается. У меня такое чувство, весьма, кстати, неприятное, будто я только что имел дело с клоном совершенно идентичных особей, размноженных искусственным путем. Я поворачиваюсь к моей спутнице. Игеа улыбается жестокой, коварной улыбкой — или, по крайней мере, ироничной.
— А это трибунал, — говорит она в качестве пояснения к только что увиденному зрелищу.
Какой трибунал? Что за трибунал? Будучи слишком оглушенным, чтобы требовать более пространных объяснений, я к тому же еще и сгораю от нетерпения испытать свой последний шанс. Сама Игеа открывает мне „положенную“ мне последнюю дверь, не спрашивая моего мнения, правда, только после того, как легонько в нее постучала. Мы входим внутрь вместе.
Но я не могу понять, где я нахожусь, так как тотчас же погружаюсь в плотное облако не то тумана, не то пара, из-за которого рассмотреть что-либо невозможно даже на расстоянии одного метра. Пребывая в этом густом, влажном, мягко и нежно обволакивающем меня мареве, в некотором роде даже вполне уютном и располагающем к блаженству, если бы оно не вызывало удушье и не порождало чувства тревоги и тоски; я постепенно приспосабливаюсь, привыкаю и в конце концов начинаю не то чтобы различать, а угадывать контуры самых близко расположенных предметов. Здесь стоят рядами белые стулья, похожие на те, что стоят в зале так называемого трибунала, но они расставлены, должно быть, не столь тесно, как там, а более свободно, да и числом их тут поболее, хотя определить размеры комнаты не представляется возможным из-за тумана. Все стулья повернуты в одном направлении, словно помещение подготовлено для какого-то совещания, лекции, концерта или спектакля. Почти все они свободны, но кое-где, совершенно беспорядочно, в зале восседают неподвижные, застывшие, прямые как палки типы в белых пижамах, и мне кажется, уж не знаю почему, что все эти люди — старики. Все они седы, но, быть может, их волосы только выглядят седыми из-за беловатого тумана. При нашем появлении никто из находящихся в зале и поглощенных, как мне кажется, созерцанием небытия людей даже головы не повернул в нашу сторону.
— А это случаем не зал для вдыхания тяжелых паров, поднимающихся из глубин земли? — осмелился спросить я. — Уж не пары ли это той самой целебной субстанции, дарующей вечную юность, поисками которой мы заняты? Или, быть может, эти пары всего лишь временно действующее средство, помогающее замедлить старение организма у тех, кто приходит сюда слишком поздно, находясь уже в зрелом или преклонном возрасте?
Игеа хранит молчание. Слышно только, как в этой обволакивающей, мягкой и вязкой тишине, такой осязаемо-плотной, что она давит не только на уши, но и на легкие, равномерно падают одна за другой то ли в невидимый резервуар, то ли в лужу капли воды.
