Во всяком случае, то, что я могу любить в творчестве Сартра, о котором здесь, по сути, и идет речь, что я могу любить в его мысли, так это то, что и его творчество, и его мысль точно так же, как и мое творчество, и моя мысль, хотя и на иной лад, всегда изначально находились в состоянии как бы предначертанного распада, гибели. Я часто признавал, что для меня имело большое значение знакомство и общение с подобным целостным, и в то же время изменчивым, неуловимым человеком, даже если я делал эти признания для того, чтобы подчеркнуть нашу несхожесть или высказать свое разочарование: например, в том случае, когда попытка создать романическую феноменологию различных способностей восприятия мира (в „Тошноте“) уступает место — в абсолютном противоречии с замыслом — огромной социопсихологической фреске, „ангажированной“ (то есть явно благонамеренной по отношению к левым), напоминающей одновременно и симультанизм Дос Пассоса, и унанимизм Жюля Ромена, или как в случае с этими так называемыми „Дорогами свободы“, которые автор бросил на половине из-за того, что потерял к своему детищу интерес, из-за того, что его одолела скука, и из-за того, что его постоянно находящаяся в движении мысль уже давно блуждала где-то в иных краях.
Так как я, со своей стороны, отношу эти резкие смены курса на счет огромной жизненной лихорадки, сжигающей его, я приписываю все эти созидательные апории, очень быстро приводящие его от одного проекта к другому, страстному желанию жить, и считаю, что именно этому желанию он обязан и своей способностью к активной деятельности, сопровождающейся порой крайне неожиданной переменой во взглядах, и наличием неизбежных слабых мест в своих рассуждениях, и своими обширными начинаниями по исследованиям в области философии, претендующими на всеохватность и окончательность выводов, но всегда заканчивающимися из-за его горячности и способности увлекаться чем-то другим (из-за логореи36?) преждевременно, так что после их кончины всякий раз оставался великолепный материк, потерпевший крах и лежащий в развалинах.
Наши друзья-новороманисты его совсем не любили, а многие из них даже подчеркнуто высказывали полнейшее неприятие его идей и творчества. И, разумеется, его знаменитое противопоставление прозы и поэзии не могло не изумлять нас. Кстати, он сам в конце 1950-х годов решил, что единственным в нашей группе, кто имел некий шанс стать настоящим писателем, был Бютор, на том основании, что он, по крайней мере, обладал видением „целостности“ (надо же, целостности! Боже правый! Целостность, которая есть не что иное, как великий фантазм последнего беспочвенного мечтателя, грезящего о стройной системе). Что касается меня, то я испытывал некоторую симпатию если и не к сартровской манере письма (всегда торопливой и несколько безалаберной, с хлесткими формулировками, но лишенной просодической упругости и всякой благозвучности, насколько это было возможно, колебавшейся между грубостью тяжелого шероховатого слога и той риторикой, которой учат в нашей древней Сорбонне), то, по крайней мере, к этому постоянному умозрительному возбуждению, во власти которого он пребывал и из-за которого наши благонамеренные правые называли его ненормальным, но в котором я сам, полагаю, есть немало стимулов для вдохновения; я также симпатизировал ему и за его постоянно проявлявшееся благородство, как интеллектуальное, так и человеческое (как пишет Пенже, уж не помню где, это слово я у него долго искал).
Мои личные отношения с этой выдающейся, прославленной личностью были весьма скромны и заключались в нескольких эпизодических встречах. Две подобные встречи все же заслуживают того, чтобы я о них рассказал. Сначала была первая робкая попытка сближения, попытка неудачная, после съемок „В прошлом году в Мариенбаде“, а вторая имела место немного позже, в Ленинграде, и превратилась в некое публичное признание моих заслуг. Я уже рассказывал, что после завершения работы над „Мариенбадом“ фильм в течение долгих месяцев находился как бы под двойным запретом как со стороны мира денег, так и со стороны властей предержащих. И действительно, представители сети коммерческого проката кинофильмов тотчас же осудили его на забвение, возмущенно вопя, что он не выйдет на экраны, что нельзя так издеваться над людьми, что плохой Роб-Грийе развратил и испортил хорошего Рене и т. д.
