Увлеченный целиком и полностью политической борьбой, Сартр на деле просто посмеивался над нашими попытками изобразить созидательную работу психической составляющей личности. Я же, в противоположность ему, более чем когда бы то ни было был противником идеи присутствия в наших произведениях хотя бы тени, хотя бы отблеска нашей гражданской позиции. После прочтения написанного мной краткого содержания фильма в ходе одной из предварительных бесед Рене спросил меня, нельзя ли сделать так, чтобы отрывочные фразы из диалогов, услышанных в стенах отеля, имели отношение к ситуации в Алжире или воспринимались бы как таковые. Мой ответ не оставлял надежды на возможность какого-либо компромисса, так как для меня подобное положение дел было бы просто неприемлемо с точки зрения морали. (Кстати, я припоминаю еще один случай, правда, в меньшей степени напрямую касавшийся моих убеждений, но все же о нем стоит вспомнить: незадолго до этого я всерьез рассматривал для первого проекта „Бессмертной“ — для того, что существовал еще до революции, оставившей вскоре мои подготовительные работы в Стамбуле в подвешенном состоянии, — так вот, я рассматривал всерьез возможность удовлетворить просьбу турецкого правительства органично вписать в фильм при монтаже съемки толпы, бурно приветствующей Мендереса! Я не уверен в том, что скупая, сдержанная манера съемок, виды пустынных улиц, чередующиеся с видами неудержимого человеческого потока, поглощающего в своей пучине героя, могли бы принести пользу — или навредить — пошатнувшемуся, неустойчивому режиму.)
Не без умысла и не без лукавства, я потом продал эту смехотворную идею переноса и вживления в ткань фильма политической борьбы славному, доброму малому, коммунисту Жоржу Садулю, которому совсем не понравился „Мариенбад“. Я заставил Саду ля уверовать в то, что он, без сомнения, плохо понял наш фильм, ибо мы из опасений преследований со стороны полиции были вынуждены спрятать нашу глубинную мысль под маской вневременной метафоры, за которой каждый мог без особого труда узнать обстановку, царящую в среде нашего правящего класса, раздираемого противоречиями! После моих слов Садуль остался в глубокой задумчивости, но зерно этой идеи проросло за его шорами и дало всходы. И в результате в его „Кинословаре“ можно прочесть следующее: „Вопреки совершенно абсурдному сценарию Алена Роб-Грийе, Рене удалось дать в фильме превосходную картину французских политических кругов во время войны в Алжире“. (По своему обыкновению, я цитирую по памяти.) Итак, хороший Рене был спасен, и мы теперь можем вернуться к Жан-Полю Сартру.
Несколькими годами позднее, в Ленинграде, он возглавлял делегацию французских писателей (при коммунистическом режиме всякую группу, разнородную по составу, должен был всенепременно кто-то возглавлять), в которую входили, в частности, Бовуар, Саррот и я, прибывшую на довольно представительный международный коллоквиум, проводимый с большой помпой Союзом советских писателей. Дело было уже после XX съезда партии и публичного разоблачения „культа личности“; этим устойчивым словосочетанием на деревянном языке назывались преступления Сталина. Мы тогда действительно поверили в наступление оттепели, не до конца, слабо, смутно, но все же поверили и надеялись…
Нам пришлось быстро разочароваться. Романисты, находившиеся у власти в Союзе писателей, к примеру Федин, были все те же старые негодяи, и мы, как оказалось, приехали в Россию только для того, чтобы выслушивать наставления, как мы должны исправлять наши ошибки, так как мы все без исключения являлись беспомощными пережитками прошлого, представителями исчезающего, разлагающегося класса. Илья Эренбург не превратился вновь в создателя „Необычайных похождений Хулио Хуренито“, нет, напротив, он оставался автором бессмертной сентенции: „Страх есть порок, свойственный буржуазии. Мы же восстанавливаемся!“ И он на полном серьезе, без тени улыбки объяснял мне, что „Соглядатай“ — очень интересная книга, но что в Советском Союзе ее перевести невозможно вот по какой причине: так как сексуальная извращенность является одним из побочных продуктов всеобщего умопомешательства при капиталистическом режиме, никто в России ровным счетом ничего не поймет в романе.
