Я не помню, думал ли я при написании этого предупреждения об эпизоде с канатоходцем (на который я дважды намекал выше), столь часто упоминаемом в книге Ницше, прочитанной мной в юности. Итак, Заратустра дошел до поселения, где как раз ждали неизбежного прибытия бродячего циркача-канатоходца. И он тотчас заговорил, обращаясь к собравшейся толпе: „Человек — это канат, натянутый над пропастью. Опасно переходить на другую сторону, опасно остаться в пути, опасно оглядываться назад“. А далее, через строчку, следует: „Великого в человеке то, что он есть мост, а не цель; любить в человеке можно то, что он есть переход и закат. Я люблю тех, кто не умеет жить иначе, как для того, чтобы исчезнуть, погибнуть, ибо они совершают переход на другую сторону“.
С добровольным уподоблением канату и канатоходцу мы сталкиваемся опять-таки в связи с катастрофой, грозящей тому, кто захочет оглянуться назад, в очень коротком рассказе Кафки под названием „Мост“, где множество идентичных выражений звучит словно эхо у нас в ушах: „Я был холоден и негибок, я был мостом, я был перекинут через пропасть… мне нужно было ждать. Никакой мост, однажды построенный, не может перестать быть мостом, если только не рухнет“. Этот человек-мостик, чье местоположение „даже не было обозначено на картах“, однако все же слышит приближающиеся звуки шагов путника, гуляющего по горам. Вскоре он чувствует, как железный конец трости впивается ему в поясницу. „И я обернулся, чтобы его увидеть. Мост, который переворачивается… и я уже падал, падал“. Рассказ построен таким образом, что мост и прохожий, кажется, есть не что иное, как одинокий и единственный раздвоившийся персонаж, оборачивающийся на самого себя, чтобы пристально посмотреть на свое „Я“, то есть на свою собственную смерть.
Ну вот, я и предупрежден: если я обернусь назад, пусть даже на один-единственный миг, чтобы посмотреть на ушедший, прошлый мир, откуда я иду, и на то положение, что я занимал в нем, так разом и этот мир, и мое место в нем превратятся в пепел, в дым. И если у меня прежде было ощущение, что я ступаю по твердой земле, я внезапно увижу, как дорога на пройденном мной пути до самого горизонта разрушается и исчезает среди развалин, я почувствую, что земля, на которой я сейчас стою, уходит из-под моих пораженных параличом ног. Запрет ясен, но он в то же время является составной частью противоречия, свойственного нашим рефлексивным, самопознающим жизням: я не могу удержаться и не оборачиваться назад, потому что я должен разрушить позади себя все и вся, и я не могу жить иначе, как для того, чтобы в свой черед погибнуть, исчезнуть.
Я — последний писатель, но такой писатель, которого не будет в его произведениях, я — отсутствующий писатель. Я опять, в который раз, иду вперед, и снег, что падает на мою дорогу, или море, что вновь поднимается во время прилива и вновь захватывает белый песок, постепенно сотрут мои следы. Из этого подспудного убеждения рождается смутный страх, охватывающий мой разум, но в нем же берут начало моя ликующая веселость, моя сила, мое неистовство. А также и (почему бы нет?) возможное спокойствие, блаженное состояние свободы от дел, праздность счастливых дней: забвение в вине. Забвение существования.
Этикетка на бутылке простая, обычная, надписи выполнены обычным шрифтом, в основном в черном цвете, однако для некоторых сведений, второстепенных, но все же важных, употреблен красный цвет, таким образом скромно подчеркивая их важность; черные и красные буквы выделяются на белом фоне прямоугольника, обрамленного тонкой золотой лентой. Под надписью „Лучшее бордоское вино“, образующей дугу прямо под годом сбора винограда, красуется слово „Шато“, заставляющее меня улыбнуться, написанное прописными буквами высотой в семь-восемь миллиметров, за которым следуют (и словно подчеркивают его) шесть слов, выполненных в гораздо более скромной манере, представляющие собой подтверждение подлинности продукта. А еще ниже располагается необычайно тонкая, изящная литография, на которой запечатлено поместье, где произведено вино.
На переднем плане простирается виноградник (или, по крайней мере, его значительная часть), представляющий собой ряды виноградных лоз, относительно старых — без сомнения, посаженных лет тридцать назад, а то и более, — перечеркивающих косыми, еле заметно искривленными линиями всю нижнюю треть виньетки. Следуя условному закону перспективы, ряды и расстояния между ними сужаются по мере удаления, стремясь к виртуальной точке схождения, расположенной слева, примерно на уровне двух третей от общей высоты картинки. Но прежде чем они достигнут этой точки, их бег прерывает стена деревьев, образующих ветрозащитную полосу. Все вместе создает впечатление упорядоченности, ухоженности, вековых традиций, безмятежного покоя.
