Романески полностью

И вот нам адресуют упрек в «бесцельности» (gratuité) — из-за того, что мы утверждаем свою независимость. Искусство для искусства не пользуется хорошей репутацией: это выражение наводит на мысль об игре, о жонглировании, о дилетантизме. Однако необходимость, по которой узнается подлинное произведение искусства, не имеет ничего общего с пользой. Это чисто внутренняя необходимость, которая, естественно, кажется чем-то безосновательным и бесполезным, если система отсчета установлена извне: например, как мы уже говорили, по отношению к революции самое высокое искусство может представляться чем-то второстепенным и даже смехотворным.

Вот здесь и заключена трудность — так и хочется сказать «невозможность» — творчества: произведение должно быть необходимостью, но необходимостью бесцельной; его архитектура не имеет практического применения; его сила бесполезна. Если эти очевидные истины кажутся сегодня парадоксами, когда речь идет о романе, между тем как любой человек легко допускает их в области музыки, то единственная причина этого кроется в явлении, которое нужно назвать отчуждением литературы в современном мире. Это отчуждение, которое сами писатели обычно испытывают, даже не отдавая себе в этом отчета, поддерживается почти всеми критиками, начиная с крайне левых, претендующих в любых других областях на роль борцов с отчужденным положением человека. И мы видим, что ситуация еще хуже в социалистических странах, где, как говорят, освобождение трудящихся стало свершившимся фактом.

Данное отчуждение, как и всякое другое, приводит, естественно, к общей инверсии ценностей и словаря, так что становится трудно реагировать на обвинения и не знаешь, поймут ли тебя, если ты употребляешь слова в их нормальном значении. Так обстоит дело и с термином «формализм». Взятый в своем уничижительном смысле, он в действительности должен был бы относиться — как заметила Натали Саррот — только к романистам, чересчур озабоченным «содержанием» и намеренно отказывающимся, дабы сделать его понятнее, от любых стилистических поисков, рискующих не понравиться или удивить; этот термин должен был бы обозначать тех, кто избирает форму-трафарет, испытанную временем, но утратившую всякую силу, всякую жизненность. Они формалисты, потому что взяли готовую, окостеневшую форму, которая уже не более чем формула, и потому что цепляются за этот лишенный живой плоти скелет.

Читающая публика, в свою очередь, охотно связывает заботу о форме с холодностью. Но это мнение перестает быть верным, как только форма становится, взамен готового рецепта, изобретением. На самом деле холодность, как и формализм, присутствует там, где соблюдаются мертвые правила. Что же касается всех великих романистов, писавших в последние сто с лишним лет, то мы знаем из их дневников и переписки, что предметом их неустанных забот и трудов, их страстью, их самой непосредственной потребностью, их жизнью была как раз форма, благодаря которой их произведения и дожили до наших дней.

Прошло уже два года, как, попытавшись определить одно из направлений, еще неуверенных, в области романа, я преподнес как несомненный факт «низвержение старого мифа глубины». Резкая и почти единодушная реакция критики, возражения многочисленных и, судя по всему, чистосердечных читателей, оговорки, которыми сопроводили свое одобрение несколько искренних друзей, ясно показали мне, что я поторопился. За исключением немногих людей, занятых сходными художественными, литературными или философскими поисками, никто не хотел допустить, что подобное утверждение необязательно влечет за собой отрицание человека. Верность старым мифам оказалась в действительности довольно стойкой.