Романески полностью

То, что очень разные писатели — такие, например, как Франсуа Мориак и Андре Руссо, — дружно усмотрели в исключительном описании «поверхностей» бесцельное калечение, выходку ослепленного молодого бунтаря, выражение бесплодного отчаяния, ведущего к разрушению искусства, оказалось всё же в порядке вещей. Более неожиданной и тревожащей оказалась идентичная — во многих отношениях — позиция некоторых материалистов, которые судили мое начинание, ссылаясь на «ценности», как две капли воды похожие на традиционные ценности христианства. Между тем для этих людей речь не шла о конфессиональной предвзятости. Однако и в том, и в другом случае возводилась в принцип нерушимая солидарность между нашим разумом и окружающим миром, искусство сводилось к своей «естественной», успокоительной, роли посредника и мне выносили приговор во имя «человечности».

Наконец, по словам моих критиков, я проявил чрезвычайную наивность, отрицая глубину, ибо мои собственные книги имеют какой-то интерес, их стоит читать только в той — впрочем, спорной — мере, в какой они стали без моего ведома выражением этой глубины.

Совершенно очевидно, что между опубликованными мной до сей поры тремя романами и моими теоретическими взглядами по поводу возможного романа будущего нельзя провести строгой параллели. Да и нормально (это понято каждому), что книга, насчитывающая двести — триста страниц, сложнее десятистраничной статьи; к тому же, безусловно, легче указать новое направление, чем следовать ему — и при этом избежать частичного, а то и полного провала, который стал бы решающим, окончательным доказательством изначальной ошибки.

К этому необходимо добавить, что характерная черта гуманизма — христианского или иного — состоит как раз в способности обратить себе на пользу всё, в том числе попытки очертить его границы или даже отвергнуть его целиком. Более того, именно это свойство — одна из самых надежных пружин его деятельности.

Я не собираюсь оправдываться, я стремлюсь только к ясности. Процитированные выше точки зрения весьма мне в этом помогают. В данной статье мне важно не столько опровергнуть приводимые моими критиками доводы, сколько уточнить радиус действия последних, а также то, что отделяет меня от подобных взглядов. Вступать в полемику всегда тщетно; но если возможен подлинный диалог, нужно, напротив, использовать каждый подходящий случай. Если же диалог невозможен, то полезно знать — почему. Так или иначе, для нас — для той и для другой стороны — эти проблемы достаточно интересны, чтобы стоило поговорить о них еще раз и без умолчаний.

Прежде всего: нет ли в слове человечность, которое бросают нам в лицо, какого-то обмана? Если это слово не бессмысленно, то что же оно, собственно, означает?

Создается впечатление, что те, кто употребляет этот термин по любому поводу и делает его единственным критерием любой похвалы и любого упрека, смешивают — возможно, намеренно — точное в своей определенности (и ограниченное) размышление о человеке, положении человека в мире, явлениях человеческого существования с некой антропоцентрической атмосферой, смутной, но окутывающей всё, придающей любой вещи выдуманный смысл (signification), то есть наделяющей ее изнутри более или менее потаенной сетью чувств и мыслей. Упрощенно позицию наших новых инквизиторов можно резюмировать в двух фразах. Если я говорю: «Мир — это человек», я всегда получу отпущение грехов; если же я скажу: «Предметы — это предметы, а человек — только человек», меня тут же признают виновным в совершении преступления против человечности.

Утверждать, что в мире существует что-то, не являющееся человеком, не подающее ему никакого знака и не имеющее с ним ничего общего, — преступление. Констатировать это разделение, эту дистанцию, не стараясь хоть сколько-нибудь ее сублимировать, — это, согласно их взглядам, преступление сугубое.

А иначе что же это такое — «бесчеловечное» произведение? Каким образом, в частности, роман, выводящий на сцену человека и следящий, страница за страницей, за каждым его шагом, не описывающий ничего другого, кроме того, что делает, видит или воображает этот человек, мог бы быть обвинен в том, что отворачивается от человека? Сразу же уточним, что этот приговор относится не к самому персонажу. В качестве индивида, терзаемого муками и страстями, «персонаж» никогда не навлечет ничьего упрека в бесчеловечности, будь он даже сумасшедший садист и преступник (можно даже сказать, что как раз наоборот).