Романески полностью

Всё же эти опасности — из разряда наименьших, и сам Сартр признал омывающую способность зрения. Встревоженный физическим контактом, нечистым осязательным ощущением, Рокантен опускает взгляд на свою ладонь: «Камешек был плоским, сухим с одной стороны, влажным и грязным с другой. Я держал его за края, растопырив пальцы, чтобы не запачкаться», — и уже не понимает, что же его взволновало. То же самое — немного позже, когда он входит в свою комнату: «Я внезапно остановился: я ощутил в ладони холодный предмет, приковавший мое внимание, потому что в нем угадывалась личность. Я взглянул, что у меня в руке: оказывается, я просто взялся за дверную щеколду». Затем Рокантен предъявляет претензии краскам, и взгляду больше не удается его очищающее действие: «Черный пень не проходил, он застрял в моих глазах, как чересчур большой кусок застревает в глотке. Я не мог ни принять его, ни от него отказаться». Раньше уже упоминались подтяжки с их «цветом мальвы» и «двусмысленно прозрачный» стакан.

Нам приходится пользоваться подручными средствами. Взгляд как-никак остается нашим лучшим орудием, особенно если ограничивается одними линиями. Что до его «субъективности» (главный аргумент возражающих), то разве она убавляет хоть сколько-нибудь его ценность? Ясно, что в любом случае речь может идти лишь о таком окружающем мире, которому придает ориентацию моя точка зрения; никакого другого мира я никогда не узнаю.

Относительная субъективность моего взгляда служит мне как раз для определения моего положения в мире. Но я не хочу сам способствовать тому, чтобы это положение превратилось в порабощение.

Пусть Рокантен думает, что «зрение — это отвлеченное изобретение, очищенная и упрощенная идея, человеческая идея», — тем не менее оно остается наиболее эффективной связью между миром и мной.

Ибо важна здесь именно эффективность. Измерять (без тщетных сожалений, без ненависти, без отчаяния) дистанции между тем, что разделено, — вот что должно позволить идентифицировать то, что не разделено, то, что едино. Ибо неверно, что все двойственно, — неверно или по меньшей мере временно. Временно в отношении человека — на это мы надеемся. Неверно — уже сейчас — в отношении вещей: как только они очищены от всего наносного, они отсылают нас лишь к самим себе — и нет никакого разлома, куда мы могли бы проскользнуть, нет ни малейшей дрожи.

Остается вопрос: можно ли вырваться из пут трагедии? Сегодня ее царство простирается на все мои чувства и мысли; я, сверху донизу, — ее жертва. Пусть мое тело радуется жизни, мое сердце довольно, все равно мое сознание продолжает быть несчастным. Я утверждаю, что это несчастье ограничено в пространстве и во времени, как и любое несчастье, как любая вещь в этом мире. Я утверждаю, что однажды человек освободится от него. Но у меня нет никакого доказательства, что так будет, — я тоже заключаю пари. «Человек — больное животное», — писал Унамуно в своей книге «О трагическом чувстве жизни у людей и народов»; пари состоит в том, чтобы думать, что человека можно вылечить, а потому нелепо его погружать еще глубже в его недуг. Терять мне нечего. Во всяком случае, это пари — единственно разумное.

Я сказал, что у меня нет никакого доказательства. Однако легко заметить, что систематическое окрашивание мира, где я живу, в трагические тона часто является результатом обдуманной воли. Этого факта достаточно, чтобы бросить тень сомнения на любую попытку представить трагедию как естественную и окончательную. А как только возникло сомнение, я уже не могу не доискиваться до истины.

Эта ваша борьба, скажут мне, как раз и есть трагическая иллюзия: ведь тот, кто хочет сразиться с идеей трагедии, тем самым уже потерпел поражение; и так естественно использовать вещи как укрытие. Может быть. Но может быть, и нет. А тогда…

Несколько произведений, которые будут вкратце проанализированы или прокомментированы на последующих страницах, — далеко не единственные, отметившие своими поисками литературу первой половины XX века. Это даже не всегда именно те книги, которые произвели лично на меня наиболее сильное впечатление. Каждый заметит здесь отсутствие, в частности, Кафки и присутствие писателей гораздо менее значительных. Критики не преминут сказать также, что Джо Буске в некоторых отношениях весьма старомоден, что «Годо» в чересчур большой моде и что выбранных мною авторов зачастую представляют не самые совершенные их произведения.

Все это верно. Но воспроизводимые здесь пять коротких очерков позволяют мне уточнить некоторые темы и формы, характерные для этой, находящейся в становлении, литературы. Первым из взятых мной примеров уже более пятидесяти лет, последние принадлежат к нашей послевоенной эпохе. Во всех имеется, на мой взгляд, что-то глубоко актуальное; вот это что-то, свойственное большинству современных поисков, я и пытаюсь здесь выявить.