Раймон Руссель занимается описанием; и за тем, что он описывает, нет ничего — ничего такого, что может традиционно именоваться авторским посланием. Непохоже, чтобы Русселю «было что сказать» (если воспользоваться одним из любимых выражений академической литературной критики). Никакая трансцендентность, никакое гуманистическое самопреодоление не могут быть применимы к сериям предметов, жестов и событий, составляющим, как заметно с первого же взгляда, его мир.
Случается, что ради потребностей чистого описания ему приходится рассказать нам какую-нибудь психологическую историю или какой-нибудь воображаемый религиозный обычай, нарисовать сценку первобытных нравов, прибегнуть к метафизической аллегории. Но эти элементы никогда не обладают никаким «содержанием», никакой глубиной, не могут внести хотя бы самый скромный вклад в изучение человеческих характеров или страстей, в социологию; в них не заключено ни малейшего философского размышления. Речь идет всегда или об открыто условных чувствах (таких, как сыновняя любовь, преданность, великодушие, коварство, неизменно трактуемых в духе лубочных картинок), или о «бесцельных» (gratuits) обрядах, или об общепризнанных символиках, или об избитых философиях. И снова между абсолютным отсутствием смысла и исчерпанным смыслом не остается ничего, кроме самих вещей, предметов, жестов и т. д.
Не лучше отвечает Руссель требованиям критиков и в плане языка. Это отметили уже многие — разумеется, сетуя: Раймон Руссель пишет-де плохо. Его стиль тускл и нейтрален. Стоит ему выйти из области простой констатации (то есть откровенно плоских описаний из разряда «там находится» и «находится на некотором расстоянии»), как он прибегает к самому банальному образу, к самой затасканной метафоре, извлеченной из арсенала литературных условностей. Наконец, звуковая организация фраз, ритм и музыка слов не ставят, по-видимому, перед автором никаких проблем. Результат, с точки зрения изящной словесности, почти всегда получается удручающим: проза, переходящая от дурашливого мурлыканья к вымученному какофоническому нагромождению, поэзия, читая которую нужно считать на пальцах, чтобы убедиться, что в александрийском стихе действительно двенадцать стоп.
Итак, перед нами полная противоположность того, что принято называть хорошим писателем: Раймону Русселю нечего сказать, и он говорит плохо. А вместе с тем его творчество начинает получать всеобщее признание как одно из крупнейших явлений во французской литературе начала этого века. Оно оказало гипнотическое влияние на несколько поколений писателей и художников и, бесспорно, должно быть причислено к непосредственным предшественникам современного романа; отсюда непрерывно растущий интерес, вызываемый сегодня этим непрозрачным и смущающим творчеством.
Посмотрим сначала, как обстоит дело с непрозрачностью. Она — не что иное, как чрезмерная прозрачность. Поскольку нет никогда ничего по ту сторону описываемой вещи, поскольку в ней не скрыта никакая сверхприрода, никакая символика (разве что такая символика, которая сразу же провозглашается, объясняется и тем самым уничтожается), взгляд вынужден остановиться на поверхности вещей, будь это какая-нибудь хитроумная и бесполезная машина, почтовая открытка с видом курорта, механический обряд праздника, демонстрация ребяческого колдовства и т. п. Полная прозрачность, не оставляющая ни тени, ни отражения, — это все равно что живопись, стремящаяся к оптической иллюзии. Чем многочисленнее, точнее и мелочнее детали, касающиеся формы и размеров, тем в большей степени предмет утрачивает глубину. Таким образом, здесь имеет место непрозрачность без тайны: так же, как за театральным задником, за этими поверхностями нет ничего — никакого внутреннего содержания, никакой тайны, никакой задней мысли.
