Дзено не выставляет свою болезнь напоказ. Он старается не говорить о ней, вести себя, по возможности, как все люди. Он даже «принял раз и навсегда облик жизнерадостного человека». От семейного обеда, к которому он приходит вовремя как образцовый супруг, до конторы, где он ревностно исполняет неоплачиваемые функции бухгалтера, от компании Ллойд до биржи, от постели любовницы до дома родителей жены, относящихся к нему с уважением, мы увлеченно следим за передвижениями этого охотника, который занят безжалостной травлей самого себя. Не колеблясь мы ставим Дзено в один ряд с его братьями: мы узнаём в нем и страсть Михаэля КольхаасаП9, пустившегося на поиски своих несправедливо реквизированных лошадей, и перебиваемое вспышками надежды отчаяние Дмитрия Карамазова, пытающегося занять позарез ему необходимые деньги, и неровный шаг Йозефа К., преследующего одновременно своего адвоката и своих судей. Внезапно поражающие Дзено немощи (колено, утратившее способность сгибаться, потому что страдающий хромотой друг рассказал об участвующих в ходьбе пятидесяти четырех мускулах, или боль в боку, возникшая после того, как другой приятель изобразил его в карикатуре проткнутого зонтом), немощи, от которых ему не суждено избавиться до конца дней, родственны тем, которые мучают капитана Ахава, потерявшего ногу в борьбе с белым китом, или Моллоя, которого постепенно, начиная со ступни, оковывает паралич. Свою смерть Дзено знает заранее: она начнется с гангрены нижних конечностей. Даже «неосвобожденный» город Триест, где говорят не по-итальянски, а на смешанном немецко-хорватском диалекте, заставляет вспомнить германо-чешскую Прагу Кафки и англо-ирландский Дублин Джойса — родные места всех тех, кому не по себе в их собственном языке. «Письменная исповедь всегда лжива, а мы (триестинцы) лжем на каждом тосканском слове!»
К тому же рассказчик недобросовестен. Представляя его записки, психоаналитик оговаривает, что там содержится немало лживых сообщений. Сам Дзено мимоходом отмечает некоторые из них. Но можно ли назвать что-то ложью, когда каждое событие сопровождается долгим анализом, лишающим его достоверности? Однажды, когда ему не удалось достаточно запутать этим способом ситуацию, Дзено заявляет: «Она была настолько ясна, что я больше ничего в ней не понимал». Выказывая многочисленные признаки классического Эдипова комплекса с неоднократными переносами (transfers), он гневается на врача, который при всем желании не мог не заметить этих симптомов; а затем, чтобы подкрепить данный тезис, прибавляет несколько ложных фактов. Подобным же образом Дзено действует, общаясь с друзьями и с семьей: «Если бы я не переиначил всё, я счел бы, что и рот открывать не стоит». Под конец он обнаруживает, что его анализ способен преобразить здоровье в болезнь; не смущаясь этим, он решает, что нужно лечить здоровье.
Это здоровье — или нездоровье, — которое он хочет лечить, это
Но вот вспыхивает война между Италией и Австрией. Парадоксальным образом наш герой полагает, что в ходе лихорадочных коммерческих сделок, которым открывает дорогу расширяющийся конфликт, он обрел равновесие. Книга заканчивается на удивительной ноте надежды: однажды человек, «похожий на всех других, но чуть более больной», поместит в центр Земли взрывчатку еще неведомой силы. «Чудовищный взрыв, которого никто не услышит, — и Земля, освободившаяся от людей — без паразитов, без болезней, — возвратившись к состоянию туманности, продолжит свой бег по небу».
Больное время, больной язык, больное либидо, больная походка, больная жизнь, больное сознание — разумеется, не следует видеть здесь смутную аллегорию первородного греха или какое-нибудь иное метафизическое сетование. Речь идет о повседневной жизни и о непосредственном опыте соприкосновения с миром. Итало Звево говорит нам, что в нашем современном обществе нет больше ничего
Человек, знавший о себе, что он — производное этого мира, пожелал стать его сознанием: это было своего рода грезой о том, что в нем воплотилось спасение мира.
