Романески полностью

Джо Буске не покидает своей комнаты; пленник, инвалид, обреченный на неподвижность, он пишет:

«Я нахожусь здесь, но не так, как находитесь здесь вы: если бы вы только видели, как работают мои глаза!..

Моя тень кружится вокруг меня, тогда как вы кружитесь вокруг вашей тени.

Трудно объяснить другим, что я живу не так, как они. Они обитают в пространстве, как рыбы в воде. Я — нет. Я — провал в русле реки».

Когда, в возрасте двадцати лет, Буске внезапно оказался «отрезанным от жизни» ранением, полученным на войне, после которого до конца дней остался парализованным, он сначала думал о самоубийстве — «из любви к жизни». Но вскоре заметил свою ошибку: ведь если он утратил способность ходить, то жизнь не может от него ускользнуть. Более того, физическая неполноценность придает ему новую силу для выстраивания мира вокруг себя — силу, которую раньше отвлекала или маскировала активность его тела. И если эта жизнь, которую он созидает, вначале показалась ему, видимо, неким суррогатом — чудесным для него, но все же малоинтересным для человека, у которого был бы выбор, — то очень скоро он признал, что это самая драгоценная, самая глубокая и, вероятно, самая реальная жизнь.

«Если бы все люди жили в неподвижности, как я, у них имелось бы слово, выражающее сомнение, для обозначения жизненных фактов, которые кружатся вокруг них, чтобы их окутать…»

Если бы люди жили в неподвижности, если бы они согласились быть «провалом в русле реки», они увидели бы, как вода устремляется к ним со всех сторон, как течения перестраиваются на новый, более внятный, лад и вся река обретает свой истинный смысл.

Свой драматичный опыт Буске не захотел приобрести для себя одного. Возможно, что не столько в собственно поэтических произведениях и романах, сколько в ежедневных размышлениях, в которых он старается объяснить нам свое положение, Буске оказывается уникальным и незаменимым. Ибо его положение — это жестокий образ положения творца.

Воспринимаемый чувствами мир, окружающий его, — это, подобно сновидению или воспоминанию, всего лишь материя, которой он должен дать в помощь свое воображение, чтобы спасти от небытия. Он заключен в своей комнате, приговорен к бездействию попавшей в него пулей, но именно он в конечном счете наделяет упорядоченным существованием свою тюрьму, выкупает у случайности и у хаоса шальную пулю, превратившую его в калеку. Здесь не идет больше речь о том, чтобы одарить сознанием явления, у которых уже есть их собственная жизнь: без этого творчества материя не смогла бы иметь какую бы то ни было форму. Наконец Буске делает открытие: свое увечье причинил себе он сам.

В «Вожатом Луны» мы от страницы к странице следим за постепенным развитием этой темы:

«Несчастный случай, делающий человека калекой, не затрагивает источников его существования; он смертелен только для привычек. Физическое несчастье искажает лишь то, что было подвержено порче.

— Так, значит, оказавшись прикованным к кровати, ты увидел, как твоя жизнь идет к тебе?

— Увы! Что я воплотил, кроме случайности, жертвой которой стал?»

И дальше: «Сотвори свою жизнь по образу и подобию того лучшего, что носишь в себе. Если она подчиняет тебя закону, который не ты придумал, не расставайся с ней из-за этого. И она, и ты — порождение одной и той же воли».

Но еще дальше читаем: «Всё, происходящее с тобой, — это то, чего ты хотел».

Сначала — воспоминания юности перестраиваются в декорации и события, освобожденные от своего ореола, изваянные из менее хрупкого материала. Проделанная операция не носит обедняющего характера, совсем напротив; здесь не схематический макет заменяет слишком сложную действительность — здесь поистине камень и вода, «создаваемые и высвобождаемые» этой работой.

«Поразительно, — говорит ему подруга детства. — Можно подумать, что деревня, где мы жили, находится на глубине ста футов под землей и что ты спускаешься туда, когда мы, как нам кажется, видим тебя».

Но Буске не обманывается, он знает, что в нем «живет, среди воспоминаний, тайный и глубокий опыт»: речь идет не о том, чтобы спускаться к погрузившейся под землю деревне, а о том, чтобы ее построить заново или, скорее, впервые дать ей жизнь; ибо ни сад, ни домик на берегу реки, ни железная дорога внизу под откосом — ничто из всего этого не имело до сих пор существования. Только невнимательные свидетели могут спутать эти построения с искаженными временем и расстоянием разрозненными обрывками, к которым они якобы привязаны. Ему-то известно, что их блеск, их «неизменные целостность и плотность» принадлежат лишь новому миру, на этот раз обретенному навсегда. Этот «Снег минувших дней» не растает при первом солнечном луче.

«В моих воссозданиях образа Марсельяна, или деревни, в которой я вырос, ссылка на воспоминание добавляется — всё менее охотно — как уступка. Мне становится всё яснее, что в этом действии самое (вне сравнения) искусственное и условное — Это решение приписать его моей памяти.