Романески полностью

Мой опыт пленника позволил мне многое понять. Будучи свободным, я порождал пространство, в котором, думалось мне, я перемещался подобно предмету. Став неподвижным, я заметил, что биение моего сердца непрерывно создавало пространство, в котором я часто узнавал, как мне казалось, застывшую декорацию моего детства. Если бы я сохранил здоровые ноги, я выбрал бы издалека какой-нибудь лесистый склон для прогулки и растворил бы в усилии подъема чувство, что биение моей крови распределяет обломки этой декорации по отлогому склону моего поля зрения. Теперь я лучше понимаю операцию, остающуюся незавершенной. Думая, что вновь переживаю свои воспоминания, я создаю по образцу былого некий ландшафт, куда у меня больше нет средств проникнуть, но где я заставляю время проливаться дождем и где я иногда просовываю белую страницу сквозь освященные нити магического действия».

Это — важнейшее открытие, оно вскрывает истоки искусства, освобождая литературу от заботы передавать что-либо или свидетельствовать о чем-то. Этот репортаж требует от добросовестного автора физического перемещения, в котором главное всегда более или менее «растворено в усилии подъема»; творчество же, как оно здесь определено, — напротив, неотделимо от затворничества, с каковым его, впрочем, охотно ассоциирует массовое сознание: вспомним образы поэта в башне из слоновой кости, маркиза де Сада в темнице, Марселя Пруста в комнате, обитой пробкой. Часто эту тюрьму сводят до особого сорта одиночества, почти всегда понимаемого как одиночество по отношению к людям. Однако здесь следует видеть нечто большее, и даже нечто несоизмеримое по своей важности: не только более полную изоляцию, которая столь же радикально отдаляет предметы и декорации, но еще и новое измерение, создаваемое запретом приблизиться к ним. Именно это с такой точностью выражает последняя фраза приведенного отрывка: «ландшафт, куда у меня больше нет средств проникнуть, но где я заставляю время проливаться дождем». Два явления — паралич творца и жизнь его творения — не поставлены здесь рядом, а соединены строгой причинной связью. Словно, парадоксальным образом, эта способность давать жизнь не может существовать без некоторой неспособности жить. Неспособности, против которой бунтуют те, кого она поражает, хотя при этом они не перестают желать своему несчастью полного осуществления («Если бы только мы могли пустить корни!»). Смерть является пределом и совершенным выражением этого осуществления — и одновременно насмешкой над ним.

«Если бы мое существование, подобно существованию дерева, было привязанностью к месту. Или уж, подобно существованию моего разума, — устраненностью из всех мест. Но я — как вон тот прохожий внизу; посмотрите, как он идет: похоже, что он бежит за машиной. Он — это он, как летящее перо — это птица…»

А еще есть ложный сон — сон, наполненный сновидениями; он дает нам менее пугающую — во всяком случае, временную и обратимую — и в то же время более эффективную картину приближения к идеальному состоянию. Как и многие его друзья-сюрреалисты, Буске тщательно записывает свои сновидения; он любит «величайшее одиночество сна»; он боится «тревоги, берущей его в плен в момент пробуждения», «образцовой тревоги, которая вызывает упадок духа, пронизывая нас всем пространством, которое мы теряем». Скоро он приходит к тому, что сам диктует себе свои сны; он старается «войти с поднятой головой в этот мир, который называют воображаемым». Полузакрыв «ошеломленные» глаза, он ощущает вокруг себя трансформирующееся пространство:

«Весь дом преображается, становится как будто больше и молчит; он воздвигает надо мной одиночество, в котором молчание пространства ширится и порождает что-то волнообразное и величественное, как море. Слово, готовое сорваться с моих губ, окончательно завораживает меня видением этого дома, внезапно открывшегося невидимому ничто. Это слово — отсутствие».

Но если этот мир грезы дал другим перьям и другим кистям повод к стольким фантасмагориям и такому поэтическому шарлатанству, то Буске вручает нам его крайне простой секрет, который, кстати, освещает загадочные отношения, связывающие повседневную жизнь с тем, чем должно быть искусство. На этот раз мы опять не станем более или менее неточно излагать размышление автора, а приведем его целиком: