Де Коринт, однако же, опускает глаза и вновь созерцает свой письменный стол. Он пристально смотрит на лежащий перед ним исписанный его рукой листок, треть которого заполнена дюжиной черных строчек, начертанных тонким, изящным, ровным почерком. Посредине последней фразы, как раз после слова «здесь» он вставляет слова «в свой черед», перечитывает новый вариант текста, беззвучно шевеля губами, задумывается еще на минуту и затем медленно зачеркивает только что вставленные слова. Потом перо из сплава золота с медью, отливающее красноватым, перо этой старой, даже старинной ручки-самописки с давным-давно сломанным механизмом, перо, которое время от времени приходится макать в небольшую чернильницу-непроливашку, вновь опускается на страницу и продолжает свой бег по бумаге, прилежно поскрипывая: «Осознавать самого себя самым великим, даже единственным великим и в любом случае последним из великих — вот в чем состоит смысл его существования, вот что является острием его разящей шпаги, вот в чем состоит его отсутствие чувства меры. Но чтобы достичь в будущем подобной славы, чтобы быть признанным таковым грядущими поколениями, он не может удовлетвориться и ограничиться тем, что лучше, чем другие, равные ему по таланту люди, станет исполнять законы человеческого общества, что станет лучше, чем равные ему, следовать сводам правил мышления и письма, нет, напротив, он должен нарушать все правила, он должен преступить эти законы. Ибо недостаточно стать победителем в одном поединке — пусть даже смертельном, — поединке, где правила были установлены не самим художником, а каким-то другим лицом (монархом, членами парламента или богом), последний писатель соразмеряет свои желания и стремления с необходимостью стать единственным творцом всякого писаного закона, всех священных скрижалей заветов, которыми я буду размахивать и потрясать перед всем миром как (далее идет неразборчиво написанное слово, но вполне возможно и следующее прочтение) орифламмой, чтобы потом осквернить ее со смехом, болью, с…»
Граф Анри вновь оторвал взгляд от бумаги, прервался, и на сей раз незаконченная фраза как бы повисла в пустоте, а вместе с ней и вся незавершенная тирада.
Далее следует пробел во времени, месяцев в одиннадцать или около того. Теперь я вновь продолжаю мой рассказ, скрупулезный, тщательный, загадочный, проблематичный и, может быть, даже сомнительный; делаю я это в Сент-Луисе, в штате Миссури, где мне предстоит провести осень и первые дни зимы. Перед бухточками и заливчиками, раскинувшимися во всю ширь перед окнами моих апартаментов на седьмом этаже, точно так же, как перед Черным домом, стоят на страже многовековые буки, так и здесь повсюду, насколько хватает глаз, растут где густо, где редко на ковре из зеленой подстригаемой травы очень высокие деревья, под которыми серые белки собирают желуди, пока их еще не покрыл снег. В массе крон с округлыми вершинами, что только-только сейчас начинают приобретать многочисленные оттенки желтого и рыжего оттенков, я различаю по крайней мере два весьма различных вида дуба, кстати, совершенно не похожих на наш скальный, или каменный, дуб: один вид имеет широкие жесткие листья (его название мне неизвестно), с полукруглыми выемками по краям лопасти, образующими как бы некую неправильную синусоиду; другой вид отличается тем, что листовая пластинка по краям у него изрезана столь глубокими зазубринами с острыми вершинками, иногда раздвоенными, что в некоторых местах лист превращается в кружево из прожилок (несомненно, речь идет о той разновидности Quercus palustris, дуба болотного, которую американцы именуют pine oak). Но растут здесь еще и осины, различные виды и подвиды сосен (вот только какие?), болотные кипарисы и многочисленные ликвидамбары с похожими на звезды листьями, едва-едва тронутыми бронзовым «загаром», который вскоре превратится в совершенно невероятные розовые, оранжевые и пурпурно-фиолетовые сполохи.
