Эти то удаляющиеся, то приближающиеся шаги похожи на звуки, издаваемые тяжелым маятником гигантских стенных часов, расположенных где-то далеко, на заднем плане, и в этих приглушенных, размеренных, однообразных звуках есть что-то убаюкивающее. Они звучат все тише и глуше, в их происхождении, пожалуй, можно уже даже усомниться, ибо расстояние все как бы увеличивается и увеличивается, и, все более и более удаляясь, они превращаются в неслышные для моего уха легкие постукивания копыт белого коня с развевающейся по ветру белой гривой, того самого коня, что уносит прочь графа Анри, через леса, ланды и дюны. Медленно-медленно, как бы уже почти совсем уснув, я притягиваю тряпочную куклу к своему животу, ибо лежу, свернувшись в клубок; я держу ее ручки сцепленными за ее спиной, так, чтобы все ее нежное, мягкое тельце полностью прижималось к моему телу и чтобы ее личико с толстогубым приоткрытым ротиком я тоже мог ощущать кожей сквозь шелковистую ткань ночной рубашки. И эта куколка, как бы инстинктивно чувствительная и восприимчивая к моим удовольствиям, чуть-чуть как бы сопротивляется, но едва-едва, очень слабо, словно желая еще больше возбудить меня своим мнимым протестом, чтобы затем, уже признав себя побежденной, любезно позволить прижать себя еще крепче, полусонную, расслабленную, размягченную, покачивающуюся в моих объятиях, словно водоросли в проточной воде…
Затем в свой черед засыпаю и я.
И вновь за стеклом на втором этаже возникает лицо Анри де Коринта. Можно подумать, что он напряженно чего-то ждет, возможно, прибытия какого-то человека. Однако его взгляд, тревожный и какой-то застывший, неподвижный, устремлен вовсе не на центральную аллею, не на дорогу, обсаженную старыми буками, а на небо, покрытое переменчивыми, переливчатыми облаками. Что надеется он увидеть там в вышине, среди обнаженных ветвей, над вершинами деревьев? Он ждет. Он стоит на страже. Он несет свою вахту на берегу Рейна, чьи сине-зеленые волны, над которыми низко стелется туман, плещут у его ног, перекатываются в его мозгу. Внезапно сероватая ткань облаков распадается на части, на небе образуется просвет, сквозь который на землю падает солнечный луч, чей блеск затмевает блеск молнии, и лицо в окне вдруг исчезает столь же неожиданно, как и появилось.
Де Коринт поворачивается и обращает свой взор в глубь комнаты. Он снова видит свою нелепую физиономию, отражающуюся в прямоугольном зеркале шкафа, чья дверца решительно не желает быть закрытой и упрямо открывается сама собой, поворачиваясь на петлях, чтобы остановиться и замереть в полуоткрытом положении таким образом, что зеркало оказывается повернуто как раз к окну и в нем отражается тот, кто стоит у окна, вместо того чтобы, как и положено, отражать написанный маслом портрет, висящий на стене, на фоне старых, выцветших от времени обоев, заваленный папками и бумагами письменный стол и картину по другую сторону стола, на которой смутно видны какие-то переплетенные цветы и листья, то ли поблекшие от времени, то ли утратившие четкость от полумрака.
Кстати, эта часть убранства комнаты обычно столь плохо освещена, вне зависимости от погоды, времени суток и времени года, что большое полотно, являющееся семейным достоянием, и человек, изображенный в полный рост на переднем плане того, что можно принять за поле битвы примерно середины прошлого века, остаются всегда еле-еле различимыми. Тяжелая рама из эбенового дерева (или из очень темного палисандра), вкупе с очень темными красками самой живописи, без сомнения ставшими еще более темными из-за почтенного возраста картины, создают дополнительный эффект мрачности и даже черноты, и без того обусловленный неудачным ее местоположением.
Преодолев небольшое, в несколько шагов расстояние, отделявшее его от большого шкафа, сделанного из почти такого же темного красного дерева, де Коринт с несколько неожиданной резкостью толкнул его дверцу, чем породил ужасающий скрежет, знакомый ему с тех самых пор, как он себя помнил, знакомый до мельчайших оттенков, до последнего звука, но к которому он так и не мог привыкнуть. Потом Коринф как-то нервно, очень круто повернулся. Однако он успел мельком увидеть внутри, на полочке, на уровне глаз, женскую туфельку на высоком каблуке, всю усыпанную металлическими блестками, совершенно неожиданно мерцавшими в полумраке каким-то волшебным светом, отливающим всеми цветами радуги, но более всего — голубоватым, синеватым, сине-зеленым… Бальные туфельки, отливающие синевой ночи, синевой южных морей… Анри де Коринт не знал и не помнил, почему он сохранил их на память. На память о чем? Он вновь сел за стол и принялся писать, продолжая развивать мысли параграфа, на котором он остановился и прервал свой труд:
