Ещё недавно культурной новинкой при дворе были незатейливые персидские «комедианты». Но в феврале 1736 года газета сообщила, что «представлена от придворных оперистов в императорском зимнем доме преизрядная и богатая опера под титулом “Сила Любви и Ненависти” к особливому удовольствию её императорского величества и со всеобщею похвалою зрителей». В 1738 году танцмейстер кадетского корпуса Жан Батист Ланде получил указ об основании «Танцовальной её императорского величества школы»: там учились первые отечественные балерины — «женска полу девки» Аксинья Сергеева, Елизавета Борисова, Аграфена Иванова.
Особый по значению и приближённости к особе императрицы пост обер-камергера (начальника придворного штата) занял вывезенный из Курляндии Эрнст Иоганн Бирон. Как-то Анна призналась, что он — «единственный человек, которому она может довериться». Имя его стало символом «немецкого господства», но дело было унаследовано последующими временщиками. «Заслуга» же Бирона состояла в том, что он превратился из ночного «галанта» в первого в нашей истории «правильного» фаворита с нигде не прописанными, но чётко определёнными функциями и правилами поведения.
За два года он нейтрализовал соперников — генерал-прокурора Ягужинского и фельдмаршала Миниха. С 1732 года иностранные дипломаты стали регулярно посещать обер-камергера. В ходе неформальных встреч Бирон выдвигал инициативы, сообщал о ещё не объявленных официально решениях, разъяснял точку зрения правительства. Дипломаты убедились: подарки и посулы не могли изменить его мнения, когда оно касалось главных задач российской внешней политики; так, французы тщетно старались подкупить Бирона миллионом пистолей за отказ от союза России с Австрией. Столь же безуспешно закончились попытки английского кабинета «отговорить» Бирона от войны с Турцией.
Ту же роль информированного и влиятельного посредника играл Бирон и во внутренней политике. Он приучил должностных лиц доставлять ему информацию в виде рапортов «для препровождения до рук её величества». Самые догадливые, как Артемий Волынский, посылали и их «экстракты» на немецком языке — для Бирона. У обер-камергера появились приёмные часы и «аудиенц-камора» с отдельной «палатой» для знатных и другой — для «маломощных и незнакомых бедняков». Бирон и его «офис» исполняли функции личной императорской канцелярии, что позволяло освободить Анну от потока ежедневной корреспонденции. «Я должен обо всём докладывать», — писал фаворит близкому к нему дипломату Г. Кейзерлингу и называл в числе своих забот подготовку армии к боевым действиям в начавшейся войне с Турцией, снабжение её провиантом, обмундированием и амуницией. Среди бумаг Бирона сохранилась тетрадка, из которой следует, что фаворит зубрил грамматику и лексику русского языка.
«Доклады» императрице и ведение корреспонденции требовали понимания внутренней и внешнеполитической ситуации, кадровые назначения — способности разбираться в людях; прошения и «доношения» — умения вести политическую интригу. Для многих государственных деятелей той поры фаворит являлся «скорым помощником», говоря современным языком — влиятельным лоббистом, который был в состоянии получить царскую санкцию и одним словом запустить механизм исполнения «полезных дел», чтобы нужные решения не «залежались» в очередной канцелярии.
Кроме того, необходимо было быть любезным с друзьями и противниками, вовремя замечать перемену настроения государыни, развлекать её приятными сюрпризами, подчиняться её распорядку дня, склонностям и даже капризам день за днём в течение многих лет — и всё это время находиться «на прицеле» у придворного общества, среди интриг и «подкопов». Бирон хорошо понимал, «как крайне необходимо осторожно обращаться с великими милостями великих особ, чтобы не воспоследствовало злополучной перемены»: для этого нужно всегда находиться «в службе её величества» и соблюдать «единственно и исключительно интерес её императорского величества». Этот «интерес» он защищал и в качестве герцога Курляндского, которым стал в 1737 году благодаря усилиям императрицы и русской дипломатии. Сама же Анна обеспечивала баланс сил в правящем кругу. Бирон мог критиковать вице-канцлера Остермана, но дипломаты знали: в области внешней политики «все дела проходят через руки Остермана», который «много превосходит обер-камергера опытом и... умеет ошеломить его своим анализом положений».
Нет оснований подозревать Бирона в неискренности, когда он рассказывал о своей «работе» на следствии в 1741 году: «Он в воскресные дни в церковь Божию всегда не хаживал, и то не по его воле, понеже всякому известно, что ему от её императорского величества блаженные памяти никуды отлучиться было невозможно, и во всю свою бытность в России ни к кому не езжал, а хотя когда куда гулять выезжал, и в том прежде у её императорского величества принуждён был отпрашиваться, и без докладу никогда не дерзал».
