Фавориту надлежало входить в самые интимные подробности высочайшего самочувствия. Это было сложно, так как императрица «оную свою болезнь сами всегда изволила таить, и разве ближние комнатные служительницы про то ведали». За два года до смерти у Анны появились первые симптомы заболевания — «в урине её императорского величества... кровь оказалась». Бирон тогда лично отправлял мочу государыни на анализ и, преодолевая сопротивление Анны, «припадая к ногам её императорского величества, слёзно и неусыпно просил, чтоб теми от докторов определёнными лекарствами изволила пользоваться; а больше всего принуждён был её величеству в том докучать, чтоб она клистир себе ставить допустила, к чему её склонить едва было возможно».
Тем не менее он сумел дать некрасивой, одинокой, бездетной женщине ощущение собственного дома и семьи. Как свидетельствуют записки очевидца, «не бывало дружнее четы, приемлющей взаимно в увеселении и скорби совершенное участие, чем императрица с герцогом Курляндским. Оба почти никогда не могли во внешнем виде своём притворствовать. Если герцог явился с пасмурным лицом, то императрица в то же мгновение встревоженный принимала вид. Если тот был весел, то на лице монархини явное отражалось удовольствие. Если кто герцогу не угодил, тот из глаз и встречи монархини тотчас мог приметить чувствительную перемену».
У императрицы и фаворита сходились и характеры, и вкусы. Оба они любили нехитрые развлечения шутов, буженину, токайское (в меру), карты, танцы. Бирон, как известно, был страстным лошадником и наездником и проводил почти каждое утро в своей конюшне либо в манеже. «Поскольку же императрица не могла сносить его отсутствия, то не только часто к нему туда приходила, но также возымела желание обучаться верховой езде, в чём наконец и успела настолько, что могла по-дамски с одной стороны на лошади сидеть и летом по саду в Петергофе проезжаться». Видимо, именно в подарок Анне Бироном был заказан драгоценный «конский убор, украшенный изумрудами», хранившийся некогда в Эрмитаже и проданный в начале 1930-х годов за рубеж всего за 15 тысяч рублей.
Царствование Анны Иоанновны вошло в учебники как время бироновщины — засилья иностранцев, грабивших богатства страны и жестоко преследовавших всех недовольных. Однако доля чужеземцев среди высших чиновников и военных не увеличилась, а их жалованье было уменьшено и сравнялось с получаемым русскими сослуживцами. Составленный в 1740 году «Список о судьях и членах и прокурорах в колегиях, канцеляриях, конторах и протчих местах» свидетельствует: на закате бироновщины из 215 ответственных чиновников центрального государственного аппарата «немцев» было всего 28 человек (а при Петре I в 1722 году — 30). Если же выбрать из этих служащих лиц в чинах I—IV классов, то окажется, что на 39 важных русских чиновников приходилось всего шесть иностранцев (чуть больше 15 процентов).
Не было и единой «партии немцев»: иноземцы, укоренившиеся на русской службе со времён Петра I (А. И. Остерман, Б. X. Миних), или поступившие на неё выходцы из Прибалтики и немецких княжеств (Менгдены, Левенвольде и др.) соперничали между собой не менее остро, чем с русскими вельможами. Среди членов Кабинета министров иностранцем был только Остерман. С другой стороны, сделавшие карьеру при Петре Великом П. И. Ягужинский, А. М. Черкасский, Г. И. Головкин, А. И. Ушаков, Ф. Прокопович, П. П. Шафиров верно служили и Анне.
При Анне вполне можно было угодить под пытку по доносам о «непитии здоровья» государыни или «подтирке зада указами с титулами её императорского величества». Но сохранившийся архив карательного ведомства показывает, что Тайная канцелярия была непохожа на аппарат соответствующих служб Новейшего времени с их разветвлённой структурой и многотысячным контингентом штатных сотрудников и нештатных осведомителей, а являлась скромной конторой с небольшим «трудовым коллективом». В 1740 году в ней несли службу секретарь Николай Хрущёв, четыре канцеляриста, пять подканцеляристов, три копииста и «заплечный мастер» Фёдор Пушников. В Москве работал её филиал — Контора тайных розыскных дел с двенадцатью сотрудниками во главе с секретарём Василием Казариновым. Доставку подозреваемых осуществляли местные военные и гражданские власти. Никаких местных отделений и тем более сети штатных «шпионов» не было.
Большинство преступлений составляли «ложное объявление за собой слова и дела» и «непристойные слова» в адрес верховной власти и не представляли, с точки зрения опытных следователей, опасности. Обвиняемые, особенно если они не запирались, а сразу каялись в «безмерном пьянстве», отделывались сравнительно легко — поркой и отправкой к прежнему месту жительства или службы. Так, в 1739 году жительница Старой Руссы Авдотья Львова угодила на дыбу за исполнение песни о печальной молодости императрицы, по приказу Петра I выданной замуж за курляндского герцога:
