В январе 1793 года Россия и Пруссия совершили второй польский раздел. Депутаты сейма в полном молчании ратифицировали его: несогласных силой удаляли с заседания, а их имения конфисковывались. Так Россия получила Правобережную Украину. Поляки ответили восстанием под руководством Тадеуша Костюшко. Осенью 1794 года войска России и Пруссии разбили повстанцев, Костюшко попал в плен. Варшава была взята штурмом армией Суворова. По третьему разделу страны (1795) к России отошли Западная Белоруссия, Литва и Курляндия. Несчастный Станислав Понятовский отрёкся от престола и спустя три года скончался в почётном плену в Петербурге, а Польша как самостоятельное государство прекратила существование—до 1918 года. Императрица гордилась тем, что не взяла «ни клочка» собственно польских земель, но опасалась появления французской «заразы» близ российских границ. Она писала Суворову: «Я была бы виновата перед потомством, если б дала усилиться бунтовщикам; разврат французский разлился бы по лицу России и наводнил бы весь Север».
В 1790-х годах Екатерина находилась на вершине славы и могущества. «Осанка её величественна, такою воображала я себе в детстве волшебницу. Лицо у неё широкое и полное, с виду нельзя ей дать 60 лет. Волосы и брови у неё не крашеные, совсем седые и густые; причёска совершенно соответствует её летам. Головной убор приколот двумя огромными бриллиантами. Выражение лица очень приятно, рот до сих пор необыкновенно красив, нос не велик, но прекрасной формы и чудные голубые глаза, без которых нельзя вообразить её. Она слегка румянится, но кожа так свежа у неё, что, наверное, она никогда не белилась. Поступь у неё удивительно лёгкая, не по летам, и вообще её можно назвать олицетворением “крепкой старости”» — так выглядела 66-летняя российская императрица в 1795 году по описанию герцогини Августы Софии Саксен-Заальфельд-Кобургской, прибывшей в Петербург выдавать одну из своих дочерей замуж за великого князя Константина Павловича.
Екатерина вела всё тот же размеренный образ жизни и постоянно работала. Конечно, силы были уже не те. Она располнела, стала с трудом подниматься по лестнице, читала в очках; донимали колики, простуды, ревматизм. Один за другим уходили из жизни её сподвижники и друзья молодости — Григорий Орлов, братья Никита и Пётр Панины, фельдмаршалы Александр Голицын и Захар Чернышёв, незаменимый Потёмкин, генерал-аншеф Юрий Броун, генерал-прокурор Александр Вяземский, подруги Прасковья Брюс и Мария Нарышкина. Неумолимое течение времени уносило современников Екатерины, и ей оставалось лишь запечатлевать их на страницах своих мемуаров.
В день пятидесятилетия своего приезда в Россию, 11 февраля 1794 года, она писала Гримму: «Да, я думаю, что здесь в Петербурге едва ли найдётся десять человек, которые бы помнили мой приезд. Во-первых, слепой дряхлый Бецкой: он сильно заговаривается и всё спрашивает у молодых людей, знали ли они Петра 1-го. Потом 78-летняя графиня Матюшкина, вчера танцовавшая на свадьбах. Потом обер-шенк Нарышкин, который был тогда камер-юнкер, и его жена. Далее его брат обер-шталмейстер; но он не сознается в этом, чтоб не казаться старым. Потом обер-камергер Шувалов, который по дряхлости уже не может выезжать из дому, и, наконец, старуха моя горничная, которая уже ничего не помнит. Вот каковы мои современники! Это очень странно: все остальные годились бы мне в дети и внуки. Вот какая я старуха! Есть семьи, где я знаю уже пятое и шестое поколения».
