Составленные для него учебники оставались нераскрытыми. Император веселился. Он присутствовал на учениях гвардейских полков, вместе с Елизаветой открывал бал по случаю рождения у герцогини Голштинской сына Петра Ульриха (будущего российского императора Петра III), часто выезжал на охоту; «о некоторых же других его страстях упоминать неудобно», — заметил английский консул Клавдий Рондо. В конце 1727 года петербургский свет судачил о «приятных свиданиях», которые устраивал своему юному другу Иван Долгоруков — участник его похождений в увеселительных заведениях столицы. «Царь только участвует в разговорах о собаках, лошадях, охоте; слушает всякий вздор, хочет жить в сельском уединении, а о чём-нибудь другом и знать не хочет», — сообщал Лефорт осенью 1728 года. Он подвёл грустный итог своим размышлениям о перспективах российской политики: «Прежде можно было противодействовать всему этому, теперь же нельзя и думать об этом, потому что государь знает свою неограниченную власть и не желает исправиться. Он действует исключительно по своему усмотрению, следуя лишь советам своих фаворитов». «Дело воспитания государя идет плохо», — вторил саксонцу в своём донесении его австрийский коллега.
«Революция» Петра I завершила формирование в России культа императора, власть которого поднялась на недосягаемую для его подданных высоту. Феофан Прокопович публично провозгласил малолетнего озорника «главой всего российского благочестия» и сравнивал его шальные поступки с деяниями Владимира Мономаха и самого Петра I, выражая надежду, что Пётр II станет настоящим наследником реформ его великого деда:
Перед этим мальчиком любой российский аристократ, обладатель высших чинов, «кавалерии» и десятков тысяч крепостных, был так же бесправен, как его собственный дворовый. Стремительные карьеры и столь же стремительные опалы со вздёргиванием на дыбу, битьём кнутом, конфискацией имущества и ссылкой в Сибирь — типичное для России XVIII века явление. Многие герои того времени — Меншиков, Остерман, Долгоруковы, Девиер, Толстой — прошли этот путь. Любое сопротивление воле монарха воспринималось как государственная измена со всеми вытекающими печальными последствиями. Пышность двора, раздача титулов, чинов, имений заставляли дворян стремиться к единственному источнику этих благ и любой ценой искать милости монарха.
Пока во главе этой системы стоял сам Пётр Великий, она могла быть необыкновенно динамичной: собственные разносторонние способности и личный пример государя, сочетание жестоких наказаний и царских наград действовали весьма эффективно. Но когда трон «отца Отечества» занял его малолетний внук, не имевший такой воли и опыта, всё изменилось. Созданный Петром I механизм абсолютной власти обрушился на юного Петра II с такой силой, против которой он не мог устоять. Его короткое царствование вместило в себя и ожесточённую борьбу придворных группировок, и дворцовые перевороты, и безудержное хозяйничанье фаворитов — всё то, что так пышно расцвело в последующие годы XVIII столетия. Сам Пётр Великий, наверное, осудил бы внука за такой образ жизни, который на деле являлся следствием, тенью его собственных преобразований.
Помнившим эпоху Петра 1 современникам Петра II приходилось осваиваться с новым порядком вещей, при котором государство существовало без самого правителя, неделями пропадавшего на охоте. Из сохранившейся «Росписи охоты царской...» следует, что для императора в селе Измайлове были заготовлены 50 саней, 224 лошади, сотни собак и «для походов 12 верблюдов»; охотничий «поезд» обслуживали 114 охотников, сокольников, доезжачих, лакеев и конюхов. Там же за казённый счёт содержались и пойманные звери: «Оленям и сайгам, зубрям, кабанам — муки ржаной, ячменю, овса по требованию, понеже оному хлебу числа положить не можно, потому что сколько зверей прибудет, ведения о том не имеется». В Москве царя видели редко. По неполным подсчетам (не считая коротких поездок на один-два дня), он за два года пребывания в Москве провёл на охоте более восьми месяцев.
