Но сие куда бы уже ни шло, если б не было ничего дальнейшего и для всех россиян постыднейшего. Но та-то была и беда наша! Не успеют, бывало, сесть за стол, как и загремят рюмки и покалы и столь прилежно, что, вставши из-за стола, сделаются иногда все как маленькие ребяточки и начнут шуметь, кричать, хохотать, говорить нескладицы и несообразности сущие. А однажды, как теперь вижу, дошло до того, что, вышедши с балкона прямо в сад, ну играть все тут на усыпанной песком площадке, как играют маленькие ребятки. Ну все прыгать на одной ножке, а другие согнутым коленом толкать своих товарищей под задницы и кричать: “ну! ну! братцы, кто удалее, кто сшибёт с ног кого первый!” — и так далее. А по сему судите, каково же нам было тогда смотреть на зрелище сие из окон и видеть сим образом всех первейших в государстве людей, украшенных орденами и звёздами, вдруг спрыгивающих, толкущихся и друг друга наземь валяющих? Хохот, крик, шум, биение в ладоши раздавались только всюду, а покалы только что гремели. Они должны были служить наказанием тому, кто не мог удержаться на ногах и упадал на землю. Однако всё сие было ещё ничто против тех разнообразных сцен, какие бывали после того и когда дохаживало до того, что продукты бакхусовы оглумляли всех пирующих даже до такой степени, что у иного наконец и сил не было выйтить и сесть в линею, а гренадеры выносили уже туда на руках своих»30.
Екатерина II утверждала, что её супруг в гневе даже порол приближённых розгами, «не стесняясь ничьим присутствием», чем вызвал изумление английского посла Кейта. Эта информация может и не соответствовать действительности; но то, что император, собравшись жениться на своей пассии Воронцовой, приказал прямо на парадном обеде арестовать жену, не вызывает сомнения. Лишь Георг Голштинский, дядя Петра, уговорил его отменить приказ.
К тому же возрождение духа «австерии времён Петра Великого» уже не совпадало со вкусами и привычками общества. Такое поведение более или менее естественно смотрелось бы при дворе Анны Иоанновны, рядом с её шутами и стрельбой из окон; но теперь оно уже выглядело совершенно неприемлемым. Милые Петру III кабацко-солдатская «демократичность» и простота нравов воспринимались как «безразборчивая фамилиарность», от которой в своё время предостерегала племянника императрица Елизавета. «Он не был похож на государя» — таковым было общее мнение; с этой оценкой вполне соглашались и образованная дочь вельможи Екатерина Дашкова, и аристократ Михаил Щербатов, и армейский поручик Андрей Болотов. Двор и столичное общество явно отвергали новый стиль государственного руководства, но Пётр этого не чувствовал.
Пётр III не обладал и способностями предка по части выбора помощников, хотя старался приобрести популярность среди своего окружения, которое мгновенно это почувствовало. В бумагах канцлера Воронцова сохранилась его жалобная записка: «всеподданнейший бедный раб» сетовал на свой двухсоттысячный долг, из-за коего заимодавцы причиняют ему сильнейшее «внутреннее беспокойство». Далее был помещён список желательных пожалований с указанием количества (28 тысяч) крепостных душ самому канцлеру, его родственникам Гендри-ковым и Ефимовским, а также ещё нескольким придворным. Следом составлен был второй такой список с просьбами о пожалованиях ещё 21 тысячи мужиков братьям Нарышкиным, И. И. Шувалову, А. Г. Разумовскому и И. И. Неплюеву.
