Остерман ещё отправлял из Петергофа Меншикову в Ораниенбаум почтительные письма, в одном из которых император под его диктовку написал: «Вашей светлости и светлейшей княгине, и невестке, и своячине, и теткё, и шурину поклон отдаю любителны. Пётр». И всё же приближалась развязка. Ни на именины к Меншикову, ни на освящение новой церкви в Ораниенбауме его подопечный не приехал; не было среди гостей и Остермана. «Весь двор находился в ожидании перемены», — написал в донесении от 5 сентября прусский посол Мардефельд.
Накануне Меншиков сделал последнюю попытку оседлать судьбу — приехал в Петергоф для беседы с царём. Однако свидание было кратким, остаться наедине с императором ему не удалось, а на следующий день того увезли на охоту. В раздражении Меншиков отправился выяснять отношения с Остер-маном, которого назвал «атеистом» и угрожал ссылкой в Сибирь за плохое влияние на императора. Видимо, разговор был очень острым, так как обычно невозмутимый Андрей Иванович, не сдержавшись, заметил, что и он хорошо знает человека, который давно заслужил колесование.
Меншиков явно не обладал дипломатическими способностями, чтобы изменить манеру обращения с «неблагодарным» мальчишкой и тем самым избежать конфликтной ситуации. Он сделал новую ошибку — уступил «поле боя» противникам и вернулся в Петербург. Он явно не знал, что предпринять: 6 и 7 сентября то появлялся на заседаниях Верховного тайного совета, то говорил о желании отойти от дел и уехать на Украину, то вызывал обратно им же высланного учителя императора Зейкина (вероятно, на замену Остерману) и приказывал фельдмаршалу М. М. Голицыну «поспешать сюда как возможно».
Седьмого сентября Пётр окончательно перебрался из дворца Меншикова в «новый летний дом» у Невы. На следующее утро князю было объявлено о домашнем аресте. На улицах под барабанный бой зачитывали указ о том, что император «всемилостивейшее намерение взяли от сего времени сами в Верховном тайном совете присутствовать и всем указам быть за подписанием собственныя нашея руки» и о «неслушании» любых распоряжений Меншикова. Государь объявлял себя вступившим «в правительство» (совершеннолетним); тем самым регентство Верховного тайного совета упразднялось.
Девятого числа в совете появился и сам Пётр. Но ещё до его прихода Остерман представил присутствовавшим записку о «винах» Меншикова. Единогласным решением тот был лишён званий, чинов и орденов и приговорён к ссылке в своё дальнее имение — городок Ораниенбург под Рязанью. Приказ об этом, подписанный императором «в своих покоях», также принёс Остерман. Привязанность юного императора к своему наставнику, надо полагать, ещё более возросла после того, как он сумел убедить Верховный тайный совет в необходимости покупки для сестры государя бриллиантов на 85 тысяч рублей. От светлейшего князя такого щедрого подарка едва ли можно было ожидать.
Сам князь, его жена и дети пытались обращаться к царю с письменными и устными просьбами о помиловании. Возможно, Пётр какое-то время колебался: сохранились противоречивые известия о его поведении в отношении жены Меншикова и своей невесты. Но законы борьбы за власть беспощадны: 10 сентября бывший правитель России в роскошной карете с целым караваном имущества и прислуги отправился в ссылку.
А Пётр, похоже, не очень-то интересовался положением своего несостоявшегося тестя, как, впрочем, и многими другими государственными делами. После нескольких появлений на заседаниях Верховного тайного совета юный император потерял к ним интерес. Самым важным занятием для него стала охота. Остерман в угоду забавам Петра объявил от его имени повеление «о запрещении ходить с ружьём и собаками, стрелять и ловить птиц и зверей, а также устраивать кабаки на Аптекарском острову» (недалеко от центра современного Санкт-Петербурга).
В то время как царь развлекался охотой, положение Меншикова всё ухудшалось: вначале у него отобрали все награды, в том числе и кольцо, подаренное Петром II невесте, затем настала очередь лошадей и экипажей. Доказать обвинение светлейшего князя в государственной измене не удалось, но его вотчины с десятками тысяч крепостных и движимое имущество стоимостью примерно в 400 тысяч рублей были конфискованы. Архивные документы свидетельствуют, что юный царь проявил интерес к делу Меншикова только тогда, когда стали делить драгоценности его семьи. Так, ордена Святой Екатерины и Александра Невского Пётр II пожаловал Ивану Долгорукову, а своей сестре Наталье подарил бриллиантовый крестскладень, золотой пояс с пряжкой и многие другие украшения. Позже конфискованные богатства Меншикова пошли на покрытие расходов на коронацию Петра II, а часть драгоценностей князя — на изготовление царской короны.
Девятого января 1728 года огромный «поезд» царя, сопровождаемый пушечной пальбой, медленно двинулся из Петербурга. Ещё раз увидеть основанную дедом новую столицу Петру II было не суждено.
