Мелисса стиснула зубы, чтобы не наговорить старику грубостей. Откуда он мог знать, куда подует ветер перемен в следующее мгновение? Принесёт ли ветер грозовые тучи с молниями – привет от Перуна – или, наоборот, разгонит сгустившиеся облака?
Премьер-министр взглянула в окно, где отливало бирюзой ясное южное небо.
– Может, я зря паникую, – нерешительно сказала она. – Может, Ангел с Доброжиром и сами не подозревают, что натворили. Может, они сидят себе спокойно и не знают, что изменили ход истории.
Крошечный дисплей перстня-разумника внезапно активировался. Режим "тлеющий уголь" автоматически включался на гаджете во время стихийных бедствий и других из ряда вон выходящих национальных событий.
Перстень сиял рубином, а в ушной гарнитуре звучали срочные новости:
"Внимание, граждане империи! Гражданский департамент кассационного Сената принял к рассмотрению запрос гражданина Головастикова, имеющего основания претендовать на российский престол. До вынесения судебного постановления Сенат официально приостанавливает власть её величества императрицы Екатерины Третьей".
– Простите, Константин Алексеевич, мне что-то нехорошо, – пробормотала Мелисса и встала из-за стола, уронив при этом стул. – Я выйду на секундочку.
Она схватила сумку и выбежала в сад. Трясущимися руками достала пачку сигарет, нетерпеливо рванула полиэтилен. Наконец-то. Закрыв глаза, Мелисса втянула истосковавшимися лёгкими сладкий и опасный дым "Смертельных".
Николаю Константиновичу было ужасно плохо.
Чувствовал он себя так, словно внутри него разыгрался девятибалльный шторм. Сердце, изношенное тоской по любимой, болталось где-то в районе гланд, качаясь вверх-вниз на волнах подступающей тошноты. Все мышцы трепетали, колени подкашивались. Живот прихватило, кажется, в восемнадцати местах сразу.
Василиса молча изучала его своими прекрасными глазами, а он едва держался на ногах. Попытался заговорить, но из горла вырвался какой-то позорный писк.
Со следующей попытки удалось выдавить из себя первую за двадцать три года фразу:
– Ну как, подняла?
– Что? – Глаза Василисы расширились.
– Африканское кино, – с сарказмом пояснил Николай Константинович. Теперь слова лились сами собой. – Ты же уехала его поднимать. Так подняла или нет? Просто интересно.
В ожидании ответа он, как ему казалось, непринуждённо опёрся о зеркало красной машинки. Зеркало, похоже, придерживалось своей точки зрения на предмет того, что такое непринуждённость: оно хрустнуло и оторвалось с корнем.
– Прости, прости, – залепетал экс-император, безуспешно пытаясь приладить зеркало на место.
– За что ты извиняешься, Никеша? – спокойно спросила Василиса из-под чадры. Голос, этот мелодичный, завораживающий голос, был тот же, что и двадцать три года назад. – За зеркало или за свой нахальный вопрос?
– За зеркало, – твёрдо ответил Николай Константинович, покрепче стиснув многострадальную деталь. Потом поглядел на осколки горшка из-под саженца и комья земли на кузове: – И за капот. Мой вопрос остаётся в силе.
– Что ж, если тебе "просто интересно", пожалуйста: немного приподняла. Основала в Нигерии свою киношколу.
– Вот как?
– Да, именно так.
– И что школа? Был там хоть один ученик?
Васильковые глаза потемнели.
– Был, и не один. Между прочим, нигерийский кинематограф сейчас производит восемьсот фильмов в год – в два раза больше, чем Шепсинская студия.
– Ни об одном нигерийском фильме в жизни не слышал.
– Вот как?
– Да, именно так.
Николай Константинович, не до конца осознавая свои действия, попытался вновь поставить руку туда, где должно было находиться зеркало красной машинки; потерял баланс и чуть не свалился. После чего сделал индифферентное лицо и как ни в чём не бывало продолжил беседу – словно радушный хозяин на светском рауте, а не несчастный влюблённый, встретивший свою пассию после долгих десятилетий безнадёжных поисков. Ему бы броситься к ней, схватить её в объятия, сорвать с неё чадру, сжать так, чтобы она не могла дышать, – а он стоит тут, как памятник замороженной лягушке.
Василиса смотрела на него, и он, чтобы не потерять сознание, спросил:
– Что же ты не осталась в своей хвалёной Нигерии?
– Обстановка для ребёнка неподходящая, – спокойно ответила Василиса и слегка прищурилась, наблюдая за его реакцией. – Жарко, антисанитария. Образование – не считая моей киношколы, конечно – никуда не годится.
– Какого ещё ребёнка? – нервно рассмеялся Николай Константинович. – Кати ты со мной оставила. Даже не спросишь, как она!
– Я всё знаю про мою девочку из новостей. Но вообще-то я говорила про Софи.
– Мама, куда ты пропала?
Из глубины марокканской лавки вылетела юная Василиса. Нет, постойте, вот же Василиса – но девушка была невероятно на неё похожа. Пожалуй, даже больше, чем Кати. У Кати глаза зелёные, холодные, как у него; а у этой феи голубые, выразительные. Живое лицо, длинные светлые волосы с вплетёнными в них бусинами. Лёгкая блузка, летящая юбка, сандалии на плоской подошве.
– Мамочка, а что с нашей машиной? – воскликнула девушка и прижала пальцы к губам, совсем как Василиса когда-то.
