Ветровая дамба не была похожа на обычную, водную. Выглядела она как огромный арт-объект – эдакая инсталляция, украшающая и укрощающая ущелье. На протяжении нескольких километров из земли вырастали полукруглые столбы, словно великанский бамбук, расщеплённый вдоль. Понизу и поверху столбы были связаны тросами – для большей устойчивости. Кое-где в ловушках были прорезаны отверстия, чтобы разбивать потоки воздуха, лишать их арктической силы.
– Я не буду рассказывать вам про энергоэффективность ветровой дамбы, – свободной рукой Мелисса потёрла заиндевевший кончик носа, – хотя она очень высока. Мы тоже, как и вы, бережём природу! Сила ветра, отловленного плотиной, будет использована для получения электричества. Но я хотела обратить ваше внимание, господин Ерофеич, на форму дамбы. Это же самая большая в мире губная гармошка!
– Хм, а ведь и правда, – свёл густые брови на переносице сармчанин.
– Неужели вы хотите помешать вашему богу ветра сыграть на достойном музыкальном инструменте? – с ураганным напором спрашивала Мелисса. – Стрибог, может, тоже хочет принять участие в ВулканФесте!
Творческий аргумент разбил позицию Ерофеича в пух и прах (или лучше сказать "песок"?). Староста согласился пустить "матиасы" в сармский карьер. При условии, что на дамбе потом нарисуют символ Стрибога. Мелисса, уточнив у помощника, что речь идёт всего лишь об обычном значке розы ветров, согласилась.
– Хочу привабати вас, матушка, к столу, – ещё больше понизив голос, загудел Ерофеич после утрясания всех технических деталей, – испить ерофеича.
– Позвольте, – не поняла Мелисса, – Ерофеич – это же ваше имя. Вы что же это мне предлагаете, а?
После некоторой неловкости выяснилось, что Ерофеич – это не только производное от русского мужского имени Ерофей, но ещё и водка, настоянная на травах. Впрочем, и от ерофеича со строчной буквы Мелисса всё равно отказалась. Она скучала по шотландскому виски – и по Левинсону. Образованного, тонкого, безжалостного Габриэля с простецким Ерофеичем объединяла только белая косоворотка. А так общего у них было не больше, чем у травяной самодельной водки – с ароматным янтарным скотчем, оставляющим лёгкое послевкусие с дымным оттенком.
На обратной дороге премьерская "Ладья" попала в зону турбулентности. Стрибог самозабвенно играл с блестящим самолётиком, подбрасывая его вверх-вниз. Будь Мелисса суеверной сармчанкой, она бы решила, что повелитель нисходящих и восходящих воздушных потоков настоятельно не рекомендует ей возвращаться в Петербург.
С другой стороны, вдруг подумала премьер-министр, вцепившись в подлокотники и с ужасом следя за тем, как горизонт скачет в иллюминаторе, – а что ей делать в столице? Ну, кроме скучной текущей возни с бумагами. Милый её сердцу проект "Второе солнце" до сих пор пылился на столе у Катарины, всеми заброшенный; а ни на чём больше Мелисса в последние дни сосредоточиться не могла.
Не успеет она приземлиться (если самолёт вообще приземлится, а не свалится с неба наподобие куля с мукой!), как занудные деятели из конкурирующей партии "За Веру, Царя и Отечества" опять начнут к ней приставать со своим законопроектом "О золотых бабушках". "Заверцы" выдумали популистский правовой акт, согласно которому бабушки, сидящие со своими внуками, должны получать от правительства аж по четыреста рублей в месяц (для сравнения, зарплата самой Мелиссы была триста восемь рублей и сорок копеек!). Конечно, Мелисса была против. Она полагала, что воспитание детей не стоит таких денег – хотя сама не согласилась бы провести с маленькими чертенятами ни минуты, даже если бы ей заплатили четыреста тысяч. Бюджет страны не резиновый, государственные киндергартены и так получают невероятное финансирование, так что пусть лучше эти ленивые бабуленции ищут другие способы заработка. Однако "заверцы" совсем озверели: никаких аргументов от "вольнодумцев" не слушали, налево и направо раздавали интервью о необходимости принятия "Закона о золотых бабушках". Мелисса уже собиралась просить Катарину вручить парочку дворянских званий наиболее громким партийцам, чтобы слегка их умаслить и утихомирить; но ни Катарины (которой врачи, подозревая сотрясение мозга, запретили вставать с кровати в Кенсингтоне), ни какого-либо другого представителя семьи Романовых в Петербурге сейчас не наблюдалось.
Где Николас – не знала даже его дочь; тактильный браслет она сломала, падая с лошади, а папенькин перстень был отключен.
Между тем, страна очень нуждалась сейчас в императоре – причём из династии, проверенной веками, а не основанной неделю назад в прямом эфире. В момент очередного жуткого прыжка "Ладьи" с облака на облако Мелиссу пронзила идея: а предъявим-ка мы народишку Константина Великолепного! Пожалуй, люди любили его даже больше, чем сдержанного Николаса.
Можно было бы позвонить, но Константин Алексеевич пользовался только наземной телефонной связью. Обсуждать деликатную политическую проблему по проводам было опасно.
– Поворачиваем! – крикнула премьер-министр в переговорное устройство. – Полетели в Бетту.
