Этого парнишку любезно прислал "Всемогущий" – очевидно, в знак примирения. Судя по всему, креативный дурак Левинсон осознал свою недальновидность и теперь всеми силами старался загладить вину перед новым императором. Сам Гаврюшка-дурашка, конечно, не звонил, не осмелился беспокоить государя. Стыдливо передал с пареньком записочку на рисовой бумаге. Дескать, не откажите в просьбишке, ваше превосходнейшее величество… Документальный фильм о самом стильном монархе России? Ох, ну ладно, уговорили!
Рыжая щетина оператора на первый взгляд показалась Ангелу какой-то знакомой; но потом Головастиков погрузился в размышления о собственном величии и перестал зацикливаться на всяких скучных глупостях. Наверное, где-то в коридорах на Чапыгина сталкивался с парнем, когда ещё сам работал на "Всемогущем"!
– Ну что, свет наш, зеркальце, готово к докладу? – Ангел нажал кнопку включения на деревянной кружевной раме. – Кто на свете всех милее, интересненько было бы узнать?.. Да что с этой кнопкой, сломалась, что ли?
Зеркало никак не активировалось. Стекло оставалось тёмным, а изображение в нём – мутным. Новый владелец едва мог разглядеть контуры собственного румяного личика.
Ангел капризно выпятил губки и принялся давить на непослушную кнопку со всей силы, взвизгивая: "Ну! Ну! Ну же!". Зеркало упорно молчало.
– Кто на свете всех милее? – вопил Головастиков, забрызгивая слюнями гладкую поверхность. – Кто, я спрашиваю?!
От волнения он даже позабыл о своём намерении говорить о себе во множественном числе.
– Куда ставить вещи, ваше императорское величество, всемилостивейший государь, царь-батюшка, повелитель Всея Руси? – вдруг раздалось из-за его плеча. Это церемониймейстер тихо подкрался сзади.
Головастиков подпрыгнул от неожиданности, больно ударившись коленкой о ножку малахитового столика:
– Ах ты, Господи! Чего тебе?
– Позвольте осведомиться, ваше императорское величество, всемилостивейший…
– Понятно, понятно, – нетерпеливо прервал титулоизлияние государь. – Ну?
– Где вы изволите поселиться? – добрался наконец до сути вопроса церемониймейстер. – В опочивальне Екатерины Николаевны или Николая Константиновича?
– Боженьки, не знаю я, не знаю! Отстань, ради Бога!
– Но, ваше императорское…
– Ближе к делу!
– Я просто хотел сказать, что во всём дворце всего четырнадцать слуг, и им нужно возвращаться к своим делам, они устали держать вещи…
– Что?! – взревел Головастиков, вскакивая с банкетки и вновь ударяясь о малахитовый столик.
– Я говорю, люди устали… – дрожащим голоском повторил церемониймейстер, вжимая голову в круглые плечи и становясь совершеннейшим шаром в нарядном камзольчике.
– Люди?! Люди устали?! – Ангел стукнул худым кулаком по малахитовому столику. – Какие ещё люди? Не знаю никаких людей! Плевать мне на людей! Вот так – тьфу и растереть! Люди! Не видишь, что ли, глупая ты курица? Я пытаюсь зеркало включить, а он со своими людьми лезет! Потерпят твои люди, ясно? Никуда не денутся! Постоят как миленькие ради своего светлейшего императора! А не то выкинем из дворца! Вместе с тобой! Я понятно выражаюсь?
– Да, ваше величество! – побледневший церемониймейстер с перепугу присел в книксене.
– Не слышу!
– Так точно, ва-ваше императорское величество, всемилостивейший государь, царь-батюшка, повелитель Всея Руси! – чуть не плача, проговорил кругляш.
– А теперь покажи мне, как включается дурацкое зеркало!
– Там аутентификация по отпечатку пальца, ваше императорское…
– Как по отпечатку? – возмущённо крикнул Ангел. – По какому ещё отпечатку?
– По отпечатку Екатерины Николаевны, ваше имп…
– Ах так? По Катькиному отпечатку?! Бяка! Бяка какая! – Головастиков иступлённо заколотил по стеклу. – Закаляка проклятая! У-у, ненавижу! Это что же за дела тут творятся, люди добрые?! Я, первый после Бога, и не могу включить какую-то никчёмную штуковину! Я так ждал этих бьюти-подсказок! Я хочу наконец избавиться от красного пятна! Ух, просто не могу этого вынести!
Переполненный горем, Ангел схватился за голову, позабыв, что причёску украшает золотой венец с острыми краями.
– А-а! Руку поранил! Врача мне сюда! Нет, не сюда! В опочивальню Николая! Тут я не останусь! И подать мне туда Доброжира!
В опочивальне Николая Константиновича было тихо и прохладно. Вокруг преобладали оттенки серого: жемчужные стены, дымчатые шторы, пушистый графитовый ковёр. Тем более яркими казались красочные плакаты начала и середины двадцатого века в тонких карбоновых рамах, подсвеченные продолговатыми лампами для картин: по рекламным постерам можно было проследить историю становления автомобилестроения в России.
Ангел повалился на серебристое покрывало и захныкал. Свита – за исключением оператора, бродящего туда-сюда с камерой – боязливо кучковалась в углу опочивальни. Не поднимая головы, Головастиков махнул израненной (ну хорошо, на самом деле даже царапин не осталось) рукой в сторону плакатов.
– Срочно снимите эту безвкусицу! – приказал он невнятно, уткнувшись заплаканным личиком в подушку. – И повесьте вместо этого мои фотографии в разных видах!
