Призрак буржуазного перерождения общества раздражал и пугал немецких романтиков, и потому у них часто проскальзывало противопоставление Германия, отстававшей на пути социального развития, как страны "христианской" (Новалис), "скромной" (А. В. Шлегель) "Европе" - так определяли они страны, где победил буржуазный строй. Примечательно, что Фуке, писатель второго романтического поколения, больше был проникнут ощущением диалектичности происходящего, хотя это, конечно, было лишь ощущение, не превратившееся у него в понимание. Патриот по рождению и воспитанию, он улавливал героическое и возвышенное не только в национальном. Усвоив уроки старших романтиков, в сущности своей, несмотря ни на что, великих космополитов и гуманистов, он искал духовное богатство в культурных напластованиях ушедших времен. Поэтому, вызывая к жизни прошлое, которое большей своей частью легло в основу именно немецкой духовной культуры, он противопоставлял по сути дела не "Германию" и "Европу", а германскую старину и европейскую современность. Его произведения населены не только нордическими гигантами, но и певцами любви позднего Средневековья, и не менее, чем ратные подвиги древности, занимают его те понятия о сложности натуры и судьбы человека, которые утвердились в умах Ренессанса: новелла "Синтрам и его спутники" создана по мотивам гравюры Дюрера "Рыцарь, смерть и дьявол",
С первых дней освободительных войн, с начала 1813 г., Фуке снова под знаменем короля, в армии Блюхера, в полку кирасир, Блюхер и Гнейзенау, известные военачальники и при этом незаурядные личности производят на него сильное впечатление. Храбрый боец (в одном из сражений под ним убили лошадь), Фуке, однако, чужд тех яростных антифранцузских настроений, которые звучат в эти дни в лирике Арндта, Герреса, Яна. Для него война - возможность выявить лучшие человеческие качества обеих сторон, а лучшее из этих качеств - способность уважать и достоинства противника, и то, ради чего он идет на смерть. Об этом прямо сказано в его маленькой новелле "Нерешенный спор" ("Der unentscheidene Wettstreit", 1811). По словам Гюнтера де Бройна, "для рыцаря Фуке война была не средством к достижению цели..." {Бройн Г. де. Бранденбургский Дон Кихот // Встреча: Повести и эссе писателей ГДР. М., 1983. С. 493.} Обнажать меч надо только во имя идеального, и в этом смысле противники - всегда братья по духу. Идея единства рыцарства всех народов, христианских и нехристианских, нашла выражение в романе "Волшебное кольцо" (1813).
В мемуарных заметках "Чувства, впечатления и воззрения" ("Gefuhle, Bilder und Ansichten, 1819) Фуке назвал себя Дон Кихотом, и это сравнение возникало потом у всех, кто брался оценивать его натуру. Это всегда чувствовал и его читатель: "У Фуке потрясала богатая, устремленная в одну точку фантазия, связанная с рыцарски-честной отдачей всех других духовных сил, это и делало его Дон Кихотом романтизма", - пишет Эйхендорф {Eichendorff J. Freiherr von. Historische und literarische Schriften, Vaduz, 1948. S. 392.}. Особенно популярен становится писатель после 1815 г., когда в Германии начинается движение буршеншафтов, первое выступление буржуазной оппозиции. Показательно, что тогда мостом студенческих сборов был выбран Вартбург - легендарный символ немецкого средневековья, некогда центр рыцарской культуры, в XVI в. давший пристанище Мартину Лютеру (именно в связи с 300-летием Реформации сюда в 1817 г. съехались немецкие студенты). В образах Средневековья воспринималось, как объясняет тот же Эйхендорф, "противоречие между рыцарем и филистером" {Eichendorff J. von. Erlebtes. Lpz., 1967. S. 42-43.} - самое сильное переживание романтической эпохи. Понятно, как должна была быть важна роль Фуке.
Впоследствии Гейне прокомментировал: "Наш де ла Мотт Фуке - не что иное, как последыш тех поэтов, которые произвели на свет "Амадиса Гальского" и тому подобные чудеса, и я удивляюсь не только таланту, но и мужеству, с каким этот благородный барон сочинял свои рыцарские романы двести лет спустя после появления "Дон Кихота". Своеобразна была та эпоха в Германии, когда эти романы появились на свет и с удовольствием были приняты публикой. Что означала в литературе эта страстная любовь к рыцарству и к картинам старого феодального времени? Мне думается, немецкому народу захотелось навсегда проститься со средневековьем; но, расчувствовавшись, - а это так легко случается с нами, - мы решили расцеловаться с ним на прощанье. Мы в последний раз прижались губами к старым надгробным камням" {Гейне Г. Собр. соч.; В 6 т. М., 1983. Т. 5. С. 197-198.}.
