– Ах, господи, если я так хочу! – капризно надувая губки, произнесла княжна и очень сердито взглянула на свою наставницу.
– Аля! – с укором проронила m-lle Софи.
– Что «Аля»! Ну что «Аля»! – вся покраснев, как вишня, с гневом повторила, передразнивая, княжна. – Папа добрый, и он всё позволит! А вы запрещаете всё потому, что вы недобрая, вы – злая! Вы мне всю радость портите только всегда… вы… вы… Я сейчас пойду попрошу у папы и… и пожалуюсь заодно на вас, – с плачем заключила она и бросилась вон из комнаты.
Гувернантка пожала только плечами и взглянула на Сибирочку. Та стояла потерянная, смущённая, с потупленными глазами.
Маленькая княжна и нравилась ей, и отталкивала её от себя в одно и то же время. Кроткой, нежной и послушной Сибирочке была непонятна эта необузданная натура богатой, знатной, маленькой аристократки.
Она всё ещё думала об этой необузданной девочке, когда последняя снова появилась на пороге и торжествующими глазами, без всякого уже гнева, взглянула на m-lle Софи, громко заявила:
– Позволил! Папа позволил! Мы обедаем за игрушечным столом, а вечером едем в театр!
Это был какой-то сплошной сказочный сон наяву, переживаемый Сибирочкой. Чудные, как во дворце, комнаты с роскошной обстановкой, четыре прелестные собственные комнатки княжны Али, её дорогие куклы, игрушки и книги с картинками, наконец, великолепный обед, поданный в игрушечной зале на миниатюрных тарелках, – всё это было так диковинно и интересно для бедной маленькой девочки, выросшей в нищете.
После особенно вкусного десерта стали собираться в театр. Княжну Алю одели в нарядное белое платьице, в котором девочка выглядела настоящей фарфоровой куклой.
Сибирочка осталась в своём коричневом платье, которое ей сшила домашняя портниха семьи Шольц. Разница в наряде обеих девочек была поразительная и сразу бросалась в глаза. И всё же скромная, маленькая цирковая актриса была куда красивее и милее благодаря своему прелестному кроткому личику, чем нарядная, в пух и прах разряженная княжна.
– Гляди, матушка, наша-то Шурка, принцесса-то ненаглядная, Сибирочка, в ложе с Аленькой восседает…
– Где? Где, Николашенька?!
– Да вот, прямо! Ишь, пролезла всё же в княжескую семью. Стало быть, и кольцо она ей подарила, и письма ей пишет…
– Какое кольцо? Какие письма?
– Да Аленька, говорю, письма пишет Сибирке этой!
– Что? – Лицо Анны Степановны Вихровой покрылось при этих словах смертельной бледностью. Она сидела с сыном в дешёвых местах театра «Развлечение» (Никс не был занят в этот вечер и, решив дать возможность матери поразвлечься немного, привёл её сюда). – Что ты говоришь, Николаша! – почти с ужасом прошептала она. – Неужели попала в дом князя пройдоха эта?
– Тише, матушка! Услышит ещё кто! – остановил Никс Вихров и с досадой закусил губу.
Действительно, им надо было остерегаться. Впереди них сидел какой-то старик, с длинной бородой, в синих очках, не то ремесленник, не то мелкий торговец по виду, и всё время вслушивался в их разговор, не желая, очевидно, пропустить из него ни единого слова. Если бы Анна Степановна и Никс проследили за стариком, они заметили бы, что внимание последнего было точно так же привлечено той ложей, где сидела Сибирочка вместе с княжной Гордовой и m-lle Софи. Глаза старика не отрывались от этой ложи во время спектакля.
«Так и есть – она!» – произнёс он мысленно, и лицо его приняло злое, торжествующее выражение, лишь только он услышал разговор матери и сына за своими плечами и понял, что речь идёт о той же живо заинтересовавшей его девочке, сидевшей в ложе.
В свою очередь, и Анна Степановна Вихрова была теперь как на иголках. Её щёки то вспыхивали пятнами румянца, то делались белее полотна. Она буквально задыхалась от волнения и, забыв даже смотреть на арену, где на воздушных трапециях кувыркались братья Ивановы, горящими глазами впилась в Сибирочку, не чуявшую устремлённого на неё взгляда.
– Погубит нас девчонка, как есть погубит, если останется здесь ещё хоть несколько дней! – громко, в забывчивости отчаяния прошептала Вихрова.
Никс испуганно сжал руку матери и процедил сквозь зубы:
– Ради бога, тише, мама! Ещё услышит нас кто-нибудь.
Лицо у Никса было не менее испуганно, нежели у матери.
– Ах, я полжизни отдала бы, кажется, лишь бы удалось услать Сибирочку теперь же из Петербурга куда-нибудь подальше! – продолжала вне себя, волнуясь и дрожа всем телом, Вихрова и в отчаянии хрустнула пальцами, совершенно не умея владеть собою.
К счастью, около них не было публики, и ближайшие места оставались пустыми. Один только старик в синих очках, сидевший впереди, слышал каждое слово разговора.
Между тем на сцене-арене окончился последний акт представления.
Публика зашумела и засуетилась, покидая места.
Княжна Аля, нежно поцеловав Сибирочку, рассталась с нею.
Анне Степановне и Никсу не было слышно, что они говорили, но трогательное прощание девочек ещё более взволновало обоих Вихровых – и сына, и мать.
