– Ещё два-три таких свидания, и… мы пропали! Сибирочка не ограничится одной дружбой с Аленькой, и благодетель скоро узнает всё. Заинтересуется же он прошлою жизнью подруги своей дочери! – в отчаянии ужаса лепетала Вихрова, поминутно кашляя и хватаясь за грудь. – Нет-нет! Надо придумать что-нибудь сейчас же… Надо её вон отсюда, и не осенью с мистером Биллем, а теперь, теперь… Завтра, Никс, заходи домой! Мы переговорим об этом.
И, беспорядочно и прерывисто кидая слова, Анна Степановна наскоро простилась с сыном (который теперь жил также в «Большом доме» Шольца и только изредка забегал к матери) и взволнованная как никогда поплелась домой.
Она была так занята своими тревожными мыслями, что совсем позабыла о дальнем расстоянии от театра к дому и, не нанимая извозчика, пешком зашагала по глухим улицам столицы.
Она шла, вздрагивая и спотыкаясь каждую минуту, сворачивая машинально из улицы в улицу, из переулка в переулок.
Если бы Вихрова не была поглощена своей тревогой и обернулась хоть раз, она увидела бы в весенних сумерках майской ночи неустанно следовавшего за нею человека. Этот человек был не кто иной, как сидевший перед нею в театре старик, в синих очках, с седой, совсем белой бородой. Однако старик шёл далеко не старческой, а скорее юношески лёгкой походкой и то и дело зорко оглядывался по сторонам.
Когда Вихрова, миновав несколько улиц, очутилась наконец в захолустном переулке Выборгской стороны, по одну сторону которого тянулся забор какого-то огорода, а по другую – убогие, покосившиеся домишки, незнакомец вдруг ускорил шаги и в несколько минут догнал её.
– Остановитесь! – произнёс он хриплым голосом, хватая Вихрову за руку.
Она замерла от испуга, увидев точно из-под земли выросшего перед нею человека.
– Не кричите. Я не причиню вам никакого зла! Слышите ли, я запрещаю вам кричать! – грозно приказал странный старик, видя, что она уже открывает рот, чтобы крикнуть, позвать на помощь. – Повторяю, я не хочу вам зла. Напротив, я остановил вас ради вашей же пользы… Вы, насколько я понял из вашего разговора с сыном в театре, хотите избавиться от той маленькой девочки, которая сидела в ложе Гордовых? Так ли я говорю?
– Да! – совсем машинально проронила Вихрова, у которой ноги подкашивались от страха в этот миг.
– Эта девочка мне нужна, – снова заговорил незнакомец. – Больше того, она мне необходима. Я должен её увезти из Петербурга надолго… навсегда… увезти далеко, в Сибирь… Без неё мне не прожить спокойно и безопасно, – продолжал незнакомец своим хриплым, далеко опять-таки не слабым и не старческим голосом.
– Вы её родственник? – начиная чуть-чуть приходить в себя от испуга, слабо осведомилась Вихрова.
– Да, я её дед…
– Дед! – поражённая изумлением, почти вскричала она. – Дед?.. Но как же… как ваше имя?
– Меня зовут Степан Михайлович Кашинов, – отвечал, не дрогнув, хриплый голос. – Я бедный сибирский птицелов.
– А-а! – вырвалось не то испуганным криком, не то стоном из груди Анны Степановны, и она зашаталась, готовая грохнуться на землю.
Имя и фамилия, произнесённые незнакомцем, принадлежали её покойному отцу. Степан Михайлович Кашинов и был тот самый дедушка Михайлыч, который нашёл и взлелеял девочку Сибирочку и потом умер в тайге. Теперь Вихрова отлично поняла одно: перед нею стоял опытный обманщик, бродяга, может быть, вор и убийца, присвоивший себе имя её покойного отца.
– Что с вами, – изумился незнакомец, заметив волнение своей собеседницы, – или вам знакомо это имя? – приходя, в свою очередь, в волнение, помолчав с минуту, осведомился он.
– Кашинов мой отец!.. Он умер… – простонала женщина, снова задрожав от страха с головы до ног.
На минуту незнакомец смутился. Но только на минуту. Потом он живо оправился и заговорил снова:
– Ну да… я сказал неправду… но… это не изменяет дела, так как у меня паспорт и бумаги вашего отца… Я их нашёл в кармане старика, когда хоронил его с отцом и братом в глуши сибирской тайги.
– Вы хоронили моего отца? – едва слышно осведомилась Вихрова упавшим голосом.
