Эрнест Эрнестович Шольц и мистер Билль, чёрная Элла и Герта, тоже приехавшие сюда прямо из театра, находились в гостиной, нетерпеливо ожидая новых вестей…
Княжна Аля переходила от них к больной и от больной обратно к ним, сообщая вполголоса о малейшей перемене в состоянии общей любимицы.
Сибирочка спала. Этот сон был, по словам доктора, для девочки необходимее и важнее всякого лекарства.
Рана действительно оказалась не только не смертельной, но и не опасной вовсе. Когти Юноны, сильно порвав кожу и мясо на теле, не затронули ни одной кости, ни одного сосуда. Больной надо было, однако, иметь полный покой и отоспаться хорошенько, и с этой целью доктор предписал не будить Сибирочку, сколько бы она ни спала.
Только перед утром все чужие уехали из дома князя, кроме Андрюши, трогательно умолявшего не гнать его от постели больной.
– Не только гнать тебя, но буду просить тебя остаться постоянно с нею. Я сегодня же напишу об этом директору цирка и сделаю всё, чтобы он отпустил тебя совсем ко мне, – произнёс князь с неизъяснимой лаской, кладя руку на голову мальчика. – Ты спас ей жизнь и этим избавил меня от большого, большого горя, мой мальчик! – с внутренним содроганием прибавил он тихо, и в его глазах Андрюша увидел слёзы.
Уже начало брезжить ясное весеннее утро, уже солнышко ворвалось в комнату князя, а Сибирочка всё ещё спала…
Ровно в семь часов утра лакей доложил князю, что его хочет видеть какой-то мальчик по очень важному делу.
Князь на цыпочках, осторожно вышел из комнаты и прошёл в гостиную.
Там, нервно теребя в руках фуражку, стоял Никс. Он в одну ночь изменился почти до неузнаваемости. Страх за Сибирочку, жизнь которой могла угаснуть из-за него, сделал то, что мальчик осунулся и похудел в одну ночь, как после тяжёлой и трудной болезни.
– Ваше сиятельство… князь… – прошептал он глухо, увидя перед собой хозяина дома. – Что она… жива ли?
И глаза его с лихорадочным нетерпением впились в князя.
– Жива и будет, даст бог, скоро здорова! – поспешил ответить последний.
– Слава богу! – И мальчик широко перекрестился несколько раз. – А теперь, – произнёс он дрогнувшим голосом, – я должен рассказать вам всю правду, что я сделал с нею. Я должен снять это бремя с души. Князь, эта девочка чуть не погибла из-за меня. Когда она приехала сюда из Сибири, мы с моею матерью так испугались, что решили отправить её куда-нибудь подальше… Мистер Билль должен был уехать отсюда осенью, и я рекомендовал ему на службу девочку… С первого же её выхода в цирке успех её у публики стал громадным. Посетители цирка, восторгаясь Сибирочкой, совсем разлюбили меня… Разумеется, я стал ей завидовать, стал её ненавидеть… А тут ещё прибавилась у меня новая ненависть к её названому брату, которого я считал своим врагом. Чтобы отомстить ей и ему, я придумал скверную штуку… Я решил осрамить Сибирочку перед публикой, решил испортить её игру во время первого представления новой пьесы. Для этого я достал две острые иглы и воткнул их в венок Юноны, зная, что от малейшего ощущения боли львица освирепеет и станет непокорной. Но вчера, нет… третьего дня, то есть когда моя мать увезла куда-то Сибирочку и затем была взята полицейскими, я был так взволнован и так далёк от мести! Вся моя вина была в том, что я совсем забыл вынуть из венка иглы. И вот львица растерзала бы Сибирочку, если бы не подоспел Андрюша!.. – заключил он рыданием свою речь и закрыл лицо руками.
Князь дал мальчику выплакаться, потом положил ему руку на голову и заставил его открыть залитое слезами лицо.
– Слушай, мальчик, твоя вина велика, но ты можешь искупить её одним чистосердечным признанием, – произнёс князь серьёзным, строгим голосом, – ты должен честно и прямо ответить мне на один вопрос: почему твоя мать и ты так испугались появления Сибирочки в Петербурге и почему вы хотели во что бы то ни стало отделаться от неё?
Его глаза впились в самую глубину глаз Никса острым, пронизывающим взглядом.
Смертельная бледность покрыла лицо последнего. И с новым неистовым плачем Никс упал к ногам князя.
– Я всё расскажу! Всё-всё, только спасите мою мать! Не позволяйте сажать её в тюрьму! Она не виновата… Я знаю, она сделала всё ради нас, детей… Мы очень нуждались тогда… очень нуждались, князь! О, простите и спасите её! – прорыдал он, целуя руки Гордова.
И тут же, у ног князя, глядя в его страдальческое лицо, ставшее теперь мертвенно-бледным, Никс рассказал подробно, как его мать, оставшись нищей, из любви к своим несчастным детям решилась передать князю свою дочь, выдавая её за маленькую княжну.
Мальчик кончил свою исповедь и с опущенной головой ждал приговора. Его собеседник молчал. По его лицу текли слёзы. Князь угадал заранее всё то, о чём говорил ему теперь мальчик, угадал ещё там, в цирке, но хотел теперь иметь подтверждение своей догадки.
Никс давно кончил свою исповедь, а князь всё молчал и молчал, и только крупные слёзы текли по его печальному лицу. Наконец он сделал невероятное усилие над собою и дрожащим голосом произнёс:
