Рыбкина взяла помятую розу и вернулась в квартиру. Хотела выбросить цветок в мусорное ведро, но пожалела. Да и не поместился бы он. Набрала в ванну холодной воды, опустила в нее розу: хороший способ на некоторое время реанимировать увядающее растение. Хотя не факт, что сработает с растоптанным.
Оставив розу плавать в ванне, она прошла на кухню, достала из шкафчика аптечку, потерла ноющую пятку ваткой с перекисью и щедро намазала йодом. Посмотрела на часы — было очень далеко за полночь — и вернулась в постель.
Пятка болела.
«Как сердце, пронзенное стрелой Амура», — засыпая, почему-то подумала Рыбкина.
Зайцева примчалась с глазами в пол-лица и надкушенным пирожком. Второй она достала из кармана пижамы, сунула Рыбкиной:
— Угощайся. И рассказывай, рассказывай!
Рыбкина съела пирожок и провела короткую экскурсию: вот коврик, где была найдена роза, вот сама она в ванне.
— Как романтично! — восхитилась Зайцева.
— Куда уж романтичнее, — с сарказмом откликнулась Рыбкина, осторожно потрогав раненую пятку.
— Еще романтичнее было бы, если бы цветок забросили тебе в окно, — не затруднилась придумать Зайцева. — А перед этим спели серенаду!
Рыбкина представила, как колючая роза размером с трость слабовидящего гражданина влетает в окно и падает ей на лицо, и подумала, что кровать имеет смысл передвинуть. С ее привычкой в теплое время года спать у распахнутого окна это чревато травмами. Причем не только для нее самой — в того, кто забросил бы в ее окно эту чертову розу, она тоже не затруднилась бы что-то кинуть в ответ. Особенно если бы этот кто-то предварительно потерзал ее слух серенадой. Для нарушителя ночной тишины она не то что «Отпугивателя» — и «Насмерть-убивателя» не пожалела бы. Ей в будни вставать в семь утра, какое прослушивание серенад?!
— Нет, с серенадой было бы лучше! — заспорила Зайцева. — Тогда ты знала бы своего кавалера в лицо. Или хотя бы по голосу.
— По крику, — проворчала Рыбкина.
Воображаемая картина «Девушка, прицельно роняющая на песняра горшок с геранью» так и стояла у нее перед глазами.
— Ладно, будем надеяться, что тайно подброшенный цветок — это только начало, — рассудила неунывающая Зайцева. — Твой поклонник берет разгон перед Днем святого Валентина.
— Ламантина, — снова проворчала Рыбкина.
День влюбленных, усилиями торговцев цветами и подарками превратившийся в обязательный и оттого скучный праздник, она не жаловала. И не усматривала никакой романтики в предсказуемых и неоригинальных действиях так называемых влюбленных, массово обменивающихся «валентинками» и презентами. Может быть, потому, что лично ей в этот день никто ничего не дарил?
Нет, все-таки потому, что это вовсе не интересно и пошло — поступать, «как все», плыть по течению в стаде таких же ленивых ламантинов!
— Роза супер, только пахнет как-то странно. — Зайцева выудила цветок из воды, понюхала и скривилась.
— «Опугивателем» из баллончика, — объяснила Рыбкина. — На розу тоже попало.
— Что значит — «тоже»? А на кого еще? И какой-такой отпугиватель? Мать, тебе двадцать три, пора уже начинать активную личную жизнь!
Рыбкина закатила глаза и все объяснила про кота, вместо которого неожиданно пострадала роза.
— Это сделал Гавриков из одиннадцатого «Б», — блестя глазами, решила Зайцева. — Точно Гавриков, больше некому. Я видела, как он на тебя смотрит. Только что не облизывается, так и съел бы.
— Он просто хочет четверку по русскому в аттестате, — возразила Рыбкина. — А сам даже на тройку еле тянет. Он слово из трех букв с четырьмя ошибками пишет!
— Да ладно! Это как? — изумилась Зайцева и попыталась сама сделать четыре ошибки совсем не в том слове из трех букв.
— Он пишет «еще» как «исчо», — поморщившись, объяснила Рыбкина. — И вообще, о чем ты говоришь? Гаврикову еще нет восемнадцати, и он мой ученик. Этот вариант я даже рассматривать не хочу.
— Отложим Гаврикова, — согласилась Зайцева — дерзкая, но законопослушная. — И кто тогда? Наш физрук или дедуля — препод ОБЖ?
Рыбкина снова поморщилась. Физрук Антон Андреевич выглядел как Дуэйн «Скала» Джонсон с неизлечимой булимией, а преподавателю ОБЖ Ивану Петровичу было минимум семьдесят.
— Ты можешь представить, как кто-то из них дарит девушке розу? — спросила Рыбкина.
— Легко! — кивнула Зайцева. — Первого сентября или в День Учителя, когда им тоже тащат цветы, а они стесняются идти по улице с пестрыми вениками, наши мужики раздают свои букеты дамам. Лично мне от Андреича как-то перепали классные георгины.
— А мне он ничего не дарил. Думаешь, спохватился и решил исправиться? — съязвила Рыбкина.
— Ночью? Нет, его жена из дома не выпустила бы. А Петрович живет в другом районе, в школу ездит на трамвае, тот с одиннадцати вечера до пяти утра не ходит. — Зайцева побарабанила пальцами по столу. — Тогда кто?
— Вот это нам и надо выяснить, — постановила Рыбкина.
Ни мужа, ни жениха, ни даже перспективного кавалера у нее не было, и с ходу отказываться от самовыдвиженца на одну из этих ролей (а то и на все поочередно!) она не собиралась.
Хорошие кавалеры — не цветы, они на дороге не валяются.
