— А я говорила! Я просила тебя: давай сначала Лялю отвезем! — накинулась на него явно расстроенная старушка. — А ты: «Это в другую сторону, нам не по пути!»
— Она и сама отказалась, — промямлил пристыженный внук.
Орловская отвернулась от него и оставшееся время поездки на все лады причитала: «Ах, Ляля, на кого ж ты меня покидаешь» и «Ах, Ляля, что ж я без тебя буду делать». Таланта у старой актрисы было не отнять. Вскоре Мишаня уже покаянно повесил голову, Зайцева зашмыгала носом, а Рыбкина прониклась уверенностью, что Ляля ей точно не конкурент. Не в этой жизни, во всяком случае.
Увидеть Лялю живой после драматических экзерсисов Орловской никто уже не надеялся. Тем удивительнее была метаморфоза, случившаяся с бабулей Миши в холле клиники.
— Я так и знала! Лялек! — Вся просияв, Орловская раскинула руки, как Василиса Прекрасная, готовая выпускать из рукавов озера и лебедей, и в задорной плясовой поплыла, как показалось Рыбкиной, к раскидистой монстере в углу. — Эту песню не задушишь не убьешь! Не убьешь! Не убьешь!
— Нам! Молодым! Вторит с песней той весь шар земной![5] — подхватил звонкий голосок, и из-под прикрытия монстеры навстречу Орловской просеменила бабушка с фигуркой девочки и длинной седой косой.
Старушки обнялись, потом Орловская отодвинула от себя подружку и восторженно поцокала языком:
— Теперь ты можешь играть Маленькую Разбойницу без грима!
Под глазом у Ляли красовался наливающийся цветом синяк.
— Еще повреждения? — Орловская осторожно повертела подругу.
— Отделалась фингалом, легким испугом и наличкой из кошелька, — бледно улыбаясь, отрапортовала та. — Могу отправляться домой.
— Куда, к вечно пустому холодильнику и рыбкам в аквариуме? — Орловская закатила глаза и подхватила подружку под руку. — Нет уж, едем к нам! Пообедаем как следует, обсудим последние приключения. Не только у тебя была бурная ночь…
Мило воркуя, старушки направились к выходу.
— В одно такси мы не влезем, — глянув им вслед, извиняющимся тоном сказал Мишаня. — Девочки, вы доберетесь сами? Я должен их сопроводить…
И Рыбкина с Зайцевой остались в компании монстеры в холле больницы, куда им вообще-то вовсе было не нужно.
Хотя… Может, кому-то пора лечиться, чтобы не попадать во власть прекрасных романтических фантазий?
— Ламантин их побери, — пробормотала Рыбкина.
С такси им не повезло: машина пришла с опозданием. И с болтливым водителем, который трещал без умолку — у Рыбкиной даже голова заболела. Поэтому она оставила радость простого человеческого общения Зайцевой, а сама уткнулась в смартфон. Она нашла в сообществе театра фотоотчет о вчерашнем мероприятии и с интересом высматривала знакомые лица.
Орловская в элегантном палевом платье с изящной вышивкой была хороша. Ляля в летящем голубом и без фингала под глазом тоже очень ничего. Мишаня в костюме — просто красавец! Рыбкина залюбовалась.
Такси, меж тем, то стояло в пробках, то еле ползло, и на место общего сбора они прибыли, что называется, под занавес. Ляля уже откланивалась, Орловская уговаривала подругу остаться, Мишаня порывался везти ее на своей машине. Все трое как раз толпились в прихожей, когда туда ввалились еще и Рыбкина с Зайцевой.
— Да все в порядке, я прекрасно доберусь сама! — Ляля тянула из рук галантного Мишани свою сумку-рюкзачок.
Тот сунул его Рыбкиной:
— Подержите, — и повернулся к вешалке.
— Знаем мы, как ты сама доберешься! — Орловская собственным телом загородила крючок с курткой гостьи.
— А далеко вам? — деловито спросила Зайцева, моментально вливаясь в общую суету. — Наш таксист, наверное, еще только разворачивается у подъезда…
— Вот, прекрасно, с ним я и уеду! — обрадовалась Ляля. И запоздало ответила: — Мне на Комсомольский.
— Далеко! — припечатала Орловская.
— Далеко, если ехать на машине, — машинально сказала Рыбкина. — А если пешком до метро…
— По нашей красной ветке до Комсомольского не доехать, — напомнила Орловская.
— А не по нашей синей — запросто, надо только дойти до той станции через пу… — Рыбкина осеклась.
— Что? — встревожился Мишаня.
— Все! — шепотом ответила она и, притиснув к животу чужую сумку-рюкзак, бесцеремонно ее ощупала.
А потом — невиданное дело! — даже не спрашивая разрешения, свистнула молнией и заглянула в ручную кладь.
— Тьфу ты! Догадались, — расстроенно плюнула Ляля и, уронив руки, которыми тянулась к куртке, уныло побрела в комнату.
— Да что вообще происходит? Я требую объяснений! — возвысила голос Орловская.
А Рыбкина молча вытащила из рюкзака круглую вазу — белую, в сетке золотых прожилок. Потом все сидели, а она стояла, как у доски, объясняя:
— Мы правильно поняли, что похититель — кто-то из своих, «театральных». Был вхож во все помещения и смог в праздничной суматохе поставить в ценную вазу олеандры, точно зная: это любимые цветы Марианны Орловской, их она непременно увезет домой. Причем вместе с вазой, чтобы не помять при транспортировке.
Все посмотрели на Лялю. Та ни на кого не посмотрела, заявив в потолок:
— Коровкин обнаглел. Кто он такой, чтобы разбазаривать наши культурные ценности!
