— Твоя правда. — Мишаня посмотрел и вернул мужичка на место. — С таким тремором ключом не только в скважину — вообще в дверь не попасть.
Рыбкина улыбнулась. Приятно, когда тебя понимают с полуслова. Взаимопонимание — залог счастливого супружества.
Ой, о чем это она?! Рыбкина снова покраснела.
Мишаня этого не заметил, потому что все еще сверлил взглядом цветочника. Но вопрос поменял:
— Откуда букетик?
— Из леса, вестимо! — моментально откликнулся мужичок.
«Смотри-ка ты, помнит Некрасова, — приятно удивилась учительница русского и литературы. — Должно быть, хорошо учился в школе. А вырос — и покатился по наклонной…»
— Из какого леса? — поднажал Мишаня.
— Лес тут один, — очнувшись, вмешалась Рыбкина. — На самом деле это заросший кустами пустырь. Вон там. — Она махнула рукой, указывая направление на лес-пустырь, невидимый за домами. — Неуютное местечко…
— Кому как, — вставил слегка осмелевший цветочник.
Рыбкина остановила его строгим учительским взглядом и закончила:
— Но многие ходят через него к метро, срезают дорогу.
Потом достала из кошелька сторублевку и кивнула мужичку:
— А вот теперь рассказывайте.
С мультяшной мудростью «Как вы яхту назовете, так она и поплывет» Вася Алябьев был согласен на все сто. Как прилипло к нему еще в школьные годы прозвище Василий Алибабаевич, так и пошел он по жизни в комичном образе недотепы, получившего срок за то, что бодяжил бензин ослиной мочой.
Сидеть Алибабаевич не сидел, бог миловал пока что. Но мыкался, бедствовал, перебивался с хлеба на квас, с самогона на пивас. В лесок ходил, как на работу в ночную смену, постоянно. Там молодняк, охочий до малозатратных развлечений на свежем воздухе, регулярно устраивал посиделки с дешевым алкоголем. Если пройтись по кустам после полуночи, когда мамкины сынки и дочки расходятся по домам, можно собрать урожай пустых бутылок и жестянок. Считай — финансирование на завтрашний опохмел.
Вот только на этот раз Алибабаевичу не повезло. Или наоборот? Как посмотреть.
Бутылку он нашел всего одну, да и ту разбитую. Зато обнаружил диво дивное — букет алых роз! Помятых, правда, вроде, даже потоптанных, но теоретически пригодных для повторной реализации. Какие цветы уцелели, те еще можно в вазу поставить, а прочие распотрошить на лепестки и ванну с ними принять. Или постель засыпать перед романтической встречей.
Не то чтобы Алибабаевич сам так делал, но в кино подобные сцены видал, и не раз.
Как и почему роскошный розовый букет оказался в леске, он не думал. Огляделся, никаких конкурентов не увидел и унес свою добычу к магазину, на крыльце которого порой — в особо трудный час — побирался.
Авось кто-нибудь пойдет за продуктами, да и прикупит по дешевке цветочков для души. Ну или для тела…
В лесок они сходили вместе с Алибабаевичем, вознаградив того за экскурсию второй сторублевкой. Место, где лежал букет, нашли легко — там еще валялись алые лепестки, но было натоптано, и взять след похитителя вазы не вышло.
— А без букета нам его не опознать, — с сожалением констатировал Мишаня. — Предлагаю вернуться домой, сделать паузу и подумать.
— И пообедать, — подсказала Рыбкина, чем заслужила одобрительный взгляд.
Помятый букет нес Мишаня. Рыбкина ему и свою самурайскую розу всучила.
Но пообедать не удалось. Едва они вернулись домой, Орловская выхватила у внука помятые красные розы, небрежно бросила их в угол прихожей, сунула Мишане в освободившиеся руки непорочные белые, и тут же вытолкала за дверь, приговаривая:
— Ну все, по коням! Понеслись!
Неслись, подгоняемые старушкой, как птица-тройка: Мишаня с цветами, Зайцева с пухлым пакетом, а Рыбкина с выражением глубокого недоумения на лице, за которое сама же насмехалась над туповатыми учениками, неспособными отличить причастный оборот от деепричастного.
Промчались по коридору (Мишаня шаркнул букетом по чужой двери, и Рыбкина узнала звук, который привлек ее внимание ночью), проскакали по лестнице, не став ждать лифта, вывалились на крыльцо и сразу загрузились в подоспевшее такси.
— Объясняю. — Чуток отдышавшись, Орловская повернулась к молодежи, слипшейся боками на заднем сиденье. — Звонили из театра…
— Хватились вазы? — охнула Зайцева.
— Хватились Ляли, — сурово ответила Орловская.
— А Ляля у нас — кто? — подняла брови неприятно удивленная Рыбкина.
Что за Ляля еще? А говорила — никого у внука нет.
— Старинная подруга бабули, актриса-травести, — пояснил сам Мишаня, и Рыбкина малость успокоилась: «старинная» — значит, явно немолодая.
— Ляля сегодня в утреннем спектакле играет, — объяснила Орловская. — То есть должна была играть, но не явилась. Сначала думали — проспала, устала после вчерашнего торжества, она тоже присутствовала. Потом узнали: с Лялей беда случилась. Когда она ночью к себе возвращалась, на нее напали, ограбили, избили — в больнице наша Лялечка!
— Мы едем к ней? — сообразила Рыбкина.
— Терзаемые угрызениями совести? — предположил Мишаня, подавшись вперед, чтобы лучше видеть бабулю.
