Он приехал из Ленинграда по делам увязки, согласования и конкретного охвата. — «Увязать», «согласовать», «охватить» — известные бюрократические словечки. Обычный прием их сатирического остранения — непереходное (без объекта) употребление, как в «Бане» Маяковского: «Проситель: Я вас прошу, товарищ секретарь, увяжите, пожалуйста, увяжите! Оптимистенко: Это можно. Увязать и согласовать — это можно. Каждый вопрос можно и увязать и согласовать… Вам чего, гражданочка? Просительница: Согласовать, батюшка, согласовать. О.: Это можно — и согласовать можно и увязать» [д. 2]. То же в рассказе В. Катаева «Смертельная борьба»: «— Увязали? — Увязал-с. — Согласовали? — Согласовал-с. — Провентилировали? — Провентилировал-с. — Проработали? — Проработал-с…» [в его кн.: Бородатый малютка]1. «Увязать», «согласовать» и «проработать» входят в список наиболее избитых газетно-ораторских штампов эпохи [см.: Незнакомец, Стертые пятаки, КН 18.1929]. Не менее заезженным был и глагол «охватить» — писали даже о «рабочих, охваченных алкоголем» [Пр 21.09.29].
16//4 В Охотном ряду было смятение. Врассыпную, с лотками на головах, как гуси, бежали беспатентные лоточники. За ними лениво трусил милиционер. — В Охотном ряду располагался большой продовольственный рынок, о котором живописно свидетельствует Эгон Эрвин Киш:
«Сюда приезжают крестьяне с молочными поросятами, курами, гусями, маслом; крестьянки торгуют яйцами, маринованными грибами (15 коп.), сметаной в глиняных горшочках; рыбаки привозят воблу — соленую, сушеную рыбу, столь твердую, что надо постучать ею об стенку, прежде чем обдирать; неизвестная ихтиологам, она плавала на пайке и была извлечена из волн в постные времена гражданской войны. Торговцы красной и черной икрой, прессованной или на бутербродах, в многослойной упаковке…» [Kisch, Zaren…, 48].
Оживленная уличная торговля в нэповской Москве и охота милиции за беспатентными торговцами не раз отражены в прессе и в рассказах иностранных гостей. Вот, например, зарисовка, относящаяся к 1929:
«Мелкие уличные торговцы делятся на два типа: продавцы папирос и конфет, состоящие на службе у государственных трестов, и «незаконные» продавцы фруктов, ботиночных шнурков и всякой всячины. Первые — в большинстве женщины — подвергаются такой эксплуатации, какую редко встретишь в капиталистических странах. В любую погоду, иногда при сорокаградусном морозе, они вынуждены выстаивать 14 часов в день перед своими маленькими лотками за плату в 1–2 рубля, и получить такую работу еще считается большой удачей. Вторые вынуждены выдерживать ежеминутную борьбу с «пролетарским» государством в лице милиции. Сценка, которую можно наблюдать сотни раз: милиционеры гонятся по улице за торговками яблоками, чья лавка легко умещается в одной корзине. Беда их в том, что они не уплатили за патент, стоимость которого — 1 рубль — съела бы всю их дневную выручку. Привыкшие к подобным упражнениям, они быстро разбегаются во все стороны. Одна из них укрылась в маленьком переулке в двух шагах от меня. Подбирая с моей помощью рассыпавшиеся яблоки, она вздыхает: «Эх, свобода, свобода»» [Marion, Deux Russies, 115–116].
