Иные впечатления складывались у неизбалованных отечественных наблюдателей. Н. Асееву, например, московская Мясницкая улица уже в 1926 (т. е. в эпоху, предшествующую обоим романам) представляется перегруженной автотранспортом: «Самая деловая, самая современная улица Москвы… Гудит сотнями автомобилей, переливается с краев тротуаров прохожими, отчаянно верещит трамваями… Кажется, скоро авто и экипажи будут муравьями вползать друг на друга» [Московские улицы, КН 09.1926].
Год действия второго романа во всяком случае уже знаменует начало автомобильной эры — по крайней мере в крупных центрах. Тот же Рукейзер, приехав в Москву в 1930, говорит, что «найти такси уже не проблема, и, говоря относительно, улицы «кишат» «фордами». Их имеет каждый трест, и даже государственные такси изготовлены в Дирборне. Высокопоставленные чиновники то и дело проносятся в блестящих новых «паккардах», «кадиллаках», «бьюиках», а иной раз и в «роллс-ройсе»» [Ruckeyser, 220].
3//4
Автомобиль почему-то продавался вместе с искусственной пальмой в зеленой кадке. — Мода на пальмы, живые и искусственные, удерживалась с довоенных времен. При старом режиме пальмы служили украшением самых различных помещений, от бального зала Зимнего дворца до вокзального буфета, адвокатской конторы и частной квартиры. В советское время пальмами убирались эстрады съездов (
3//5
В Москву прибыли 120 маленьких черных, похожих на браунинги таксомоторов «рено». Козлевич даже и не пытался с ними конкурировать… — Из фотохроники: «21-го июня в Москве открылось движение такси. Всех таксомоторов 15 [sic], системы Рено. Такса 40 коп. за километр» [Ог 05.07.25]. Появление первых такси в столице отмечает Э. Т. Кренкель, пользуясь тем же сравнением, что и соавторы, но с уточнением признака сравнения: «Была куплена партия автомобилей «рено». Черные, похожие на револьверы «браунинг», рукояткой вверх, они все еще тонули среди множества извозчиков» [RAEM, 104]. Видимо, о тех же машинах говорит американский инженер, отмечая в Москве 1929 года «высокие довоенные такси «рено»» [Rukeyser, 20; курсивы мои. —
3//6
Трубя в рожок, Козлевич мчит пассажиров в Дом крестьянина. — Подтекстом, конечно, является торжествующее «трубя в рог».
Дом крестьянина — в городах советской России гостиница-общежитие для приезжих из села, одно из знамений нэповской политики «лицом к деревне». По замыслу правительства, дома крестьянина должны были служить не только жильем, но также клубом и очагом политико-просветительной работы. В их задачи входило предоставлять гостям ночлег, дешевый чай и стол, баню, «безопасное и удобное место для пребывания лошади» и иные бытовые услуги, а также медицинское и юридическое обслуживание, консультации по агрономическим и ветеринарным вопросам и т. п. Помимо этого, в ДК предусматривались всякого рода культурные центры и мероприятия: читальни, выставки, антирелигиозные, военные, бытовые и музыкальные уголки, экскурсии в музеи, лекции, киносеансы и проч.
Наиболее близким к этому идеалу был Центральный дом крестьянина в Москве (открыт в июне 1925) — образцово-показательное заведение, открытое для экскурсантов и иностранцев. Размещенный в бывшем ресторане «Эрмитаж-Оливье» на Трубной площади, «где когда-то помещики прокучивали деньги, добытые народным трудом», ЦДК впечатлял посетителей широкими мраморными лестницами и расписными потолками.
Гостям демонстрировали библиотеку в 5 тысяч томов, выставку сельскохозяйственных продуктов, электрические табло, внушительные фотоэкспозиции. Силами приезжих крестьян здесь устраивались привлекавшие фольклористов концерты народной песни, игрались спектакли. Театральная самодеятельность в ЦДК имела во многом просветительный уклон, ставя в пестром авангардном стиле пьесы типа «Толока-Морока», «Увеличивай доход», «Смерть засухе» ит. п. [КН 27.1925; Пж 30.06.25; КН 14.1928; Dreiser, Dreiser Looks at Russia, 143–146; Viollis, Seule en Russie, 182–184; Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets, 28–31; McWilliams, Russia in 1926, 58, и др.].
