4//8
…Швейцаром в фуражке с золотым зигзагом на околыше… — Серебряные и золотые галуны неизменно упоминаются в литературе как знак униформы швейцара. Ср.: «…швейцар технической конторы в фуражке с золотым галуном» [Аверченко, Черным по белому, 27]; «…разукрашенные галунами швейцары» в гостиницах и ресторанах [Н. Колесников, Святая Русь, 210]; галун, треуголка и медная булава как лейтмотивы министерского швейцара в «Петербурге» А. Белого и мн. др. Старик-швейцар в «Геркулесе», вне сомнения, служил еще в дореволюционной гостинице. Иностранный наблюдатель отмечает «воскресение многих элементов прошлого» в нэповской России, в том числе и золотые галуны, заново пришитые к мундирам швейцаров [Béraud, Ce que j’ai vu a Moscou, 41–42]. На рисунке Б. Ефимова изображен толстый длиннобородый швейцар в униформе, в фуражке с золотой ломаной линией вокруг околыша [подпись: — Мама, это царь? См 1928].
4//9
В Черноморске собирались строить крематорий… идея огненного погребения старикам очень понравилась… И вообще разговоры о смерти… стали котироваться в Черноморске наравне с анекдотами из еврейской и кавказской жизни и вызывали всеобщий интерес. — Диалог со швейцаром о «нашем советском колумбарии» перенесен в роман из рассказов о городе Колоколамске [Чу 09.1929]. — Кремация была в 1927–1930 новшеством и вызывала большой интерес общественности и прессы. «Огненное погребение» (название переводной книги Г. Бартеля, М., 1928) воспринималось как элемент рационализированной, машинно-конвейерной цивилизации Запада. В рассказе В. Инбер «Шведские гардины» (1928) изображен Берлин 20-х гг. с такими атрибутами, как неоновые рекламы, громкоговорители, стеклянно-стальные кафе, сверхсовременная мебель, которую изготовляет герой рассказа — рабочий, и крематорий, где заканчивается его земной путь. В стихах В. Ходасевича об умершем парижском рабочем:
В СССР первый крематорий был построен в 1927 на территории Донского монастыря и считался одной из туристических достопримечательностей новой Москвы: «Крематорий я видел, планетарий видел…»[Б. Левин, Хочу в провинцию, Ог 30.05.30]. Подробное описание работы московского крематория дано в очерке того же М. Кольцова «В гостях у смерти» [в его кн.: Конец, конец скуке мира]. В советском контексте кремация переосмысляется, перестает быть одним из символов бездушной, отчужденной от человека цивилизации; напротив, в ней видят удобный и гигиеничный вид массового обслуживания, стоящий в том же ряду, что ясли, фабрики-кухни и дома культуры. Именно в этом оптимистическом смысле следует понимать готовность геркулесовского швейцара отправиться «в наш советский колумбарий» (эскиз этого диалога со швейцаром см. в ИЗК, 193). Сожжению трупов придавалась и идеологическая значимость как rite de passage нового типа, призванному вытеснить церковную обрядность. В одном из тогдашних романов ставятся в один ряд строительство крематориев и разрушение храмов [Иринин, Теория беззащитности, 22]. «Крематорий — это зияющая брешь в стене народного невежества и суеверий, на которых спекулировали попы… Крематорий — это конец мощам нетленным и прочим чудесам. Крематорий — это гигиена и упрощение захоронения, это отвоевывание земли от мертвых для живых» [Д. Маллори, Огненные похороны, Ог 11.12.27]. В крематориях видели также элемент нового урбанизма, социальной унификации и рационального переустройства города. Фантазии о будущей Москве включали, например, такой пункт: «Все увеселительные сады сольются в единый парк культуры и отдыха; все кладбища будут заменены единым, равным для всех крематорием» [Н. Георгиевич, Проекты Москвы, Ог 17.06.28]. Журналисты описывали процесс сожжения трупа с энтузиазмом и со всеми технологическими подробностями, как могла бы превозноситься работа новой доменной печи. Выдвигались идеи (правда, едва ли доводившиеся до реализации) о превращении крематория в своего рода дворец огненного погребения, занимающий видное место в планировке города, о праздновании процесса сжигания иллюминациями: «Во время ритуала сжигания внутри и над крематорием будут производиться световые эффекты, видные на расстоянии нескольких километров». Пресса радовала население бодрыми подсчетами высокой пропускной способности и экономичности будущих печей [Крематорий в Ленинграде, КН 16.1927].
Свою пропаганду «огненного погребения» друзья кремации с помощью более или менее ловких поворотов мысли стремились заключить бодрой, жизнеутверждающей нотой в духе новой морали:
