Романы Ильфа и Петрова полностью

О внешности графа Фредерикса и о месте его рядом с императором (безошибочно указанном Бендером) другой мемуарист пишет: «Его импозантная, хотя и старая фигура [с голубой Андреевской лентой через плечо, которую, вместе с орденом св. Андрея Первозванного, имели лишь высшие сановники и особы царской фамилий] как-то сразу запоминалась, может быть еще и потому, что он часто находился именно там, где находился Государь» [Пантюхов, О днях былых, 155]. Фредерикс как спутник государя упоминается в повести С. Заяицкого «Жизнеописание С. А. Лососинова» [II. 9], где есть и другие переклички с данной главой ЗТ; см. ниже, примечание 23.

8//10

Простите, вы не социалист? Не партиец? — Партиец — восходящее к языку старых революционеров и в 20-30-е гг. общеупотребительное именование члена ВКП(б). «Из райкома вышел партиец, очень неавантажного виду, но, как водится, с портфеликом», — так начинается известный роман того времени, где термины «партиец», «партийка», «беспартийный» употребляются едва ли не чаще, чем «человек», «мужчина», «женщина» [Семенов, Наталья Тарпова].

8//11

Я беспартийный монархист. Слуга царю, отец солдатам. В общем, взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать… — «Беспартийный монархист» — выражение каламбурное, т. к. эпитет употреблен одновременно в смысле дореволюционной думской номенклатуры («не принадлежащий ни к одной из политических партий») и в советском смысле («не член партии большевиков»).

Первая цитата — из «Бородина» Лермонтова: Полковник наш рожден был хватом: / Слуга царю, отец солдатам… Строевая песня «Бородино» (музыка Н. П. Брянского) часто исполнялась военными хорами. Ср. также нередко цитировавшиеся слова из записной книжки Достоевского: «Я, как и Пушкин, слуга царю…»[Поли. собр. соч., т. 27: 86]. Пародийных отзвуков личности и биографии Достоевского в ДС/ЗТ немало [см. ДС 8//12; ДС 20//4 и мн. др.]. Бендеровская фраза могла вызывать в памяти также формулу «слуга царя и отечества», обозначавшую солдата.

Вторая цитата — из юнкерской песни: Взвейтесь, соколы, орлами, / Полно горе горевать! / То ли дело под шатрами / В поле лагерем стоять! // От рассвета до заката / С полной выкладкой идем. / Пообедаем, ребята, / — Песню звонкую споем… // Лагерь — город полотняный, / Морем улицы шумят, / Позолотою румяной / Медны маковки горят… [текст в кн.: Чернов, Народные русские песни и романсы, т. 1]. Песня входила в строевой репертуар военных училищ: «Запели старую юнкерскую, какую певали всей ротой, когда шли на тактические учения или топографические съемки: — Взвейтесь, соколы, орлами…» [Уваров, Лихолетье]. Выпускники кадетских училищ генералы А. Деникин и П. Н. Краснов вспоминают ее с теплотой и гордостью. Из записок генерала Краснова: «Рота идет по пыльному полю. Впереди песельники хорошо, по-нотному, поют: «Взвейтесь, соколы, орлами…» Сколько лет раздается и звучит над полем эта самая песня?.. С возвышенности открывается широкий вид на Главный лагерь, на бесконечные ряды белых палаток. Искорками горят на солнце медные шишечки палаточных верхов. Блестят, звездочками играют штыки ружей песельников» [Краснов, «Павлоны»; ср.: Деникин, Старая армия, 24, 67]. «Взвейтесь, соколы» удержалась как строевая песня и в Советской армии. Комментатору доводилось петь ее в военном лагере полстолетия назад.

Нахальное сцепление лозунгов и цитат, применяемое Бендером, было в ходу у Гудковских юмористов: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Кто не трудится, тот не ест, и вообще мир хижинам, война дворцам!» или: «Мы — старые общественники-революционеры. И вообще, вихри враждебные веют над нами…» [Катаев, Птичка божия, Сорвалось (1924), Экземпляр (1926)].

8//12

— Чайку, чайку не угодно ли? — Ср. эту формулу гостеприимства в описаниях старой жизни: «Чайку еще не прикажете ли?»; «Чайку попить не желаете ли со мною?» [И. Салов, Мельница купца Чесалкина // Русские повести XIX века 70-90-х годов, т. 1; М. Горький, Н. А. Бугров // М. Горький, Портреты]. По словам мемуариста, знатока русской жизни, приглашение неожидавшемуся гостю: «Да вы не хотите ли чаю?», независимо от степени знакомства и симпатии, — непременная часть старомосковской культуры. «Не угостить захожего человека чаем считалось в Москве верхом ненужной жесточи и скаредности» [Дурылин, В своем углу].

8//13