23//7 Вот уж действительно — средь шумного бала, случайно… — Цитата из стихотворения А. К. Толстого:
Вопрос огоньковской «Викторины»: «16. Кто автор романса «Средь шумного бала?»» Ответ: «А. К. Толстой» [Ог 07.10.28].
23//8
Уже лектор закончил свои наставления… уже раскрылись двери газоубежища… а великий комбинатор все еще болтал с Зосей. — О схеме «уже — еще» см. ЗТ 19//6.
23//9
— Какая фемина! — ревниво сказал Паниковский… В дверях газоубежища показался Остап с феминой под руку. — Ср. далее: «Паниковский… бродил среди подвод, ломая руки в немой тоске. — Какая фемина! — шептал он. — Я люблю ее, как дочь!» [ЗТ 24]. Похоже на то, что «фемина» восходит к одесскому стилю речи. Мы встречаем ее в сходном контексте у другого писателя-одессита, С. Гехта. В его рассказе «Марафет» опустившийся интеллигент, инженер Нович, выражает этим словом свое восхищение секретаршей, которая любит другого, а на него не обращает внимания: «Вот так фемина! Всем феминам фемина!» [Гехт, Рассказы] 3.
23//10
— Вы пойдете под суд! — загремели басы и баритоны. — «Под суд» — одна из ходячих формул эпохи. В газетах постоянно печатаются призывы отдать под суд тех или иных вредителей производства: «За порчу хлеба — под суд», «Под суд тормозящих работу» и проч. [Пр 1929–1930]. Выражение «под суд!» по разным поводам любил употреблять И. Ильф [Воспоминания об Ильфе и Петрове, 131–132; Петров, Из воспоминаний об Ильфе]. О властном голосе, когда сам говорящий не показан, см. также в ДС 33//5.
23//11
Мы пойдем по дороге, залитой солнцем, а Фунта поведут в дом из красного кирпича, к окнам которого по странному капризу архитектора привинчены толстые решетки. — Можно видеть здесь отзвук некрасовского:
Иносказательное остранение (обычно через относительное местоимение: «В дом, к окнам которого…») — широко распространенный эвфемизм тюрем и экзекуций. Ср. у
Вольтера: «Они были отведены в чрезвычайно холодные помещения, в которых никого де беспокоило солнце» [Кандид, гл. 6]; у Г. Гейне: «…[Кунц] стал действительным членом одного казенного учреждения, и скончался в Лондоне от чересчур узкого галстука, который затянулся сам собой, когда королевский чиновник выбил доску из-под ног моего знакомца» [Идеи. Книга Le Grand]. У В. Катаева «фотографироваться» служит эвфемизмом расстрела [Уже написан Вертер] и т. д. К этому гнезду иносказаний принадлежит также советский черный юмор по поводу ссылки на Север [см. ЗТ 13//16]. Ср. также слова об Иване Грозном и его «странных капризах» в ЗТ 22//7.
23//12
В [извозчичьем] экипаже ехал Фунт… милиционер… стоя на подножке, придерживал старика за колючую спину. — Сходную картинку, но относящуюся к 1905 г., находим в повести В. Катаева «Белеет парус одинокий» (1936), где городовые так же везут старика в участок после провала конспиративной квартиры: «Два городовых — один сидя, а другой стоя — везли дедушку на извозчике» [гл. 27]. Возможная реминисценция из ЗТ, с которым роман Катаева перекликается местом и временем (25-летие первой русской революции, лейтенант Шмидт, Одесса и т. п.).
Американский специалист в записках об СССР (конкретно, о Харькове) летом 1927 замечает, что арестанты доставляются в отделение милиции («в район») на извозчике, причем милиционер стоит на подножке [on the running board of the cab; Noe, Golden Days, 95]. «Два милиционера… вежливо под локотки, как щуку под жабры, тащили на извозца беспатентную тетку», — читаем в современном рассказе [О. Форш, Московские рассказы, 284]. На извозчике же везут в милицию кинорастратчика — милиционер сидит рядом [Великий немой, рис. Н. Радлова, Пу 05.1926].
23//13
