Романы Ильфа и Петрова полностью

Паниковский плакал… шепча: — Какое сердце! Честное, благородное слово! Какое сердце! — Похвалы чьему-то «сердцу» — очередная черточка еврейского стиля у Паниковского; ср.: «Кнехт, вы сами не знаете, какое у вас прекрасное сердце» [говорит Исаак Грабов; Юшкевич, Леон Дрей: 492]; «А я имею право спрашивать? Нет! И еще двадцать раз нет. Но у меня мягкое сердце. А когда мягкое сердце, так нельзя молчать» [говорит Иосиф Пукис; Кассиль, Кондуит].

Примечания к комментариям

¹ [к 23//3]. Другой вариант: Раз поет, два поет, три поет, / Перевернется и снова запоет…

² [к 23//3]. В письме к автору комментариев В. Н. Мантулин писал: «Эта песня потеряла чисто народный колорит за счет фабрично-заводского, частушечного, да и в тексте задорный деревенский юмор сменился прикащичьим сарказмом. Вот несколько примеров: Парикмахером я был, / Усы, бороды я брил, / А забрили и меня, / Так распеваю соловья… Раньше нежным баритоном / В оперетке шпарил я, / А теперь солдатским тоном / Распеваю соловья… и т. п.».

³ [к 23//8]. Ср. также выражение Пушкина в письме к брату от 14 марта 1825 г.: «Знаешь… Анну Ивановну Вульф? Ессе femina!» — с евангельским Ессе homo в качестве очевидного подтекста. О возможности влияния этих слов Пушкина на одесскую речь или на С. Гехта — Ильфа и Петрова у нас данных нет.

⁴ [к 23//14]. Стоит заметить, что в «Красном дереве» Б. Пильняка, откуда, вероятно, позаимствованы эти слова, имя Ленина упомянуто открыто (но Керенский отсутствует).

24//1

Заглавие. — Возможно, реминисценция из «Пиквикского клуба». Ср.: «Время и место благоприятствовали созерцательности» [гл. 11]; «Мирное уединение Дингли Делла… благоприятствовало росту и развитию нежных чувств» [гл. 8]. С другой стороны, «Погода благоприятствовала…» было расхожим выражением в литературе и быту. Ср.: «Погода благоприятствует» [любовным похождениям; Эренбург, Трест Д. Б. (1923), гл. 26]; «Погода не благоприятствовала ночной прогулке» [Леонов, Вор, 62]; «Погода не благоприятствовала любви» [Никулин, Время, пространство, движение, т. 2: 73; возможно, взято у Ильфа и Петрова].

24//2

Обо всем, что великий комбинатор сделал в дни, последовавшие за переселением на постоялый двор, Паниковский отзывался с большим неодобрением. — Соавторы применяют здесь стандартную повествовательную формулу, которая в переводной литературе встречается как в начале глав, например: «В течение двух дней, следовавших за завтраком у миссис Хантер, пиквикисты оставались в Итенсуилле» [Диккенс, Пиквикский клуб, гл. 18]; «В течение целой недели после счастливого прибытия м-ра Уинкля из Бирмингема, м-р Пиквик и Сэм отсутствовали с утра до вечера… и имели вид таинственный» [там же, гл. 57]; «В течение всей недели, последовавшей за этим приключением, все мои помыслы были отданы Катерине» [А. Франс, Харчевня королевы Гусиной Лапы], так и не в начальной позиции: «В те восемь дней, что последовали за моим разговором с Апсарой, из Ханоя пришло довольно сухое письмо от моего директора… Последовавшие за этим недели были полны для меня неизъяснимой прелести…» [Пьер Бенуа, Прокаженный король (рус. пер. 1927), гл. 3].

24//3

Из ателье бил беспокойный запах грушевой эссенции. — Запах грушевой эссенции — примета кинофабрики, отмечаемая в фельетонах 20-х гг. [например: С. Гехт, Путь в Дамаск, Ог 08.07.28]. В. Шкловский видит в нем символ: «Когда я пришел на кинофабрику, первое, что меня поразило, это запах монпансье. Дело в том, что кинематографические ленты клеят грушевой эссенцией, а грушевая эссенция, конечно, пахнет карамелью. Этот запах проникает в режиссерскую комнату и в голову сценариста. Запах монпансье в советской кинематографии можно изгнать только введением в нее работы над реальным историческим материалом» [Монпансье // В. Шкловский, Гамбургский счет].

24//4