1 [к 16//3]. Вероятное влияние диалога между барином и слугой из комедии Н. А. Некрасова "Осенняя скука": "Ты сыт? - Сыт-с. - Одет? - Одет. - Обут? - Обут. - Пригрет? - Пригрет. - Жена твоя сыта? - Сыта. - Одета? - Одета. - Обута? - Обута. - Пригрета? - Пригрета. - Дети твои по миру
не ходят? - Не ходят..." и т. д. Это лишний пример того, как интимно знали классиков В. Катаев и другие писатели гудковской школы и как небанально умели они переносить структурные модели из классических в злободневные советские тексты. Пьеса Некрасова была поставлена в 1902 г. и вызвала значительный интерес; была переиздана театральным отделом Наркомпроса в 1919 г.
2 [к 16//5] Об особой знаковости фамилии "Семашко" свидетельствует способность ее служить своего рода паролем при общении разноязычных, но составляющих одну семью граждан СССР: "Я нагоняю двух казаков [казахов] — старого и молодого. Старик некоторое время смотрит на меня часто мигающими глазами, а затем членораздельно говорит: — Семашко Москва бар [есть, имеется]... Старик обращается ко мне вторично, тыча пальцем в мою сторону, причем из всех его слов я понимаю только два: Семашко и бар. Предполагая, что он принимает меня за Н. А. Семашко, я отрицательно покачиваю головой и на "русско-казакском" языке говорю: — Моя Семашко ёки [нет]" [В. Дробот, Паровоз через пустыню, Ог 11.11.28]. Напомним, что в этой роли общепонятного пароля выступала фамилия "Ленин" (см. эпизод с партизанами, допрашивающими американца, в "Бронепоезде" Вс. Иванова).
3 [к 16//5]. "Открытие Америки", Колумб в связи с именно театральным новаторством — метафора, видимо, уже бытовавшая в культурном дискурсе эпохи и взятая оттуда соавторами. Мемуарист передает, например, слова известного театрального критика старого закала А. Р. Кугеля, который в частном разговоре в 1927 говорил: "Мы не можем быть перманентными Колумбами", — и добавил, что "в других областях искусства тоже давно не видно никаких Колумбов" [Рафало-вич, Весна театральная, 38].
4 [к 16//6]. Как указал А. Д. Вентцель, "слово "студент" в 20-е годы употреблялось в смысле "человек, бывший студентом при старом режиме"... для нарождающегося советского студенчества использовалось слово „вузовцы**" [Комм, к Комм., 77]. Ср. гордые слова булгаковского профессора Ф. Ф. Преображенского: "Я московский студент". Ассоциация эта вполне могла работать на тот ореол забытых теней или "мертвых душ", который отмечен нами в отношении обитателей общежития. Но было вполне употребительно и слово "студент". Для 20-х гг. характерно сосуществование старых и новых терминов: почтальон — письмоносец, спорт — физкультура, коммунист — партиец и др. [см. ДС 29//6, ЗТ 7//3].
Москва в эпоху "Двенадцати стульев" (из воспоминаний А. Гладкова)
Москва середины двадцатых годов. Нэп в разгаре. Витрины Петровки и Столешни-кова демонстрируют последние парижские моды. В традиционном послеобеденном променаде можно увидеть эти моды на живых образцах. Бесшумно летят извозчики-лихачи на дутых шинах. Вечерами они вереницами стоят у ресторанов. Вывески магазинов и кафе подчеркивают деловую и духовную преемственность с прошлым: молочные носят имена Чичкина и Бландова, сушеные фрукты — Прохорова, пивные — Корнеева и Горшанова, кафе — Филиппова и Сиу. Тощие клячи тащат по городу закрытые грузовые фургоны. На них имя: "Яков Рацер". Это продажа угля по телефонным заказам. Иногда частники прикрываются видимостью артели или кооператива, и, например, популярная аптека на Никольской называется "Аптека общества бывших сотрудников Феррейна". Потом исчезнет и этот фиговый листок, но еще долго москвичи будут называть аптеку именем Феррейна, от которого осталось только одно это имя, и привычка сохранит его почти до наших дней, как и легендарное имя купца Елисеева.
Но есть и другая Москва — Москва Госплана и наркоматов, Москва заводских окраин, рабкоров, комсомольских клубов, Москва Маяковского и Мейерхольда, Университета имени Сунь Ятсена и Сельскохозяйственной выставки. Эти две Москвы — нэповская, с ее обманчивым блеском, и советская, коммунистически-комсомольская — даже во внешнем облике города существуют рядом, почти несмешивающимися слоями, как жидкости с разным удельным весом. И, пожалуй, это самая яркая и бросающаяся в глаза особенность Москвы двадцатых годов. Торопливая, как бы сама не верящая в свою долговечность, показная роскошь нэпа и демократический аскетизм советской Москвы. Аскетизм этот несколько демонстративен: он связан уже не столько с материальным уровнем жизни, резко поднявшимся после укрепления советского рубля, сколько с желанием противопоставить что-то всему "буржуйскому"; он полемичен, вызывающ и доходит до крайностей. Меховщик Михайлов выставляет в своем магазине на углу Столешникова и Большой Дмитровки соболя и норки, а в комсомоле спорят о том, имеет ли право комсомолец носить галстук.
