Ему хотелось... пить редереры с красоткой из дамского оркестра в отдельном кабинете. — Редерер — марка шампанского; имела распространение в России с середины XIX в. "Запотевшие серебряные ведра с битым льдом, откуда выглядывали золотые горлышки шампанского „редерер"", вспоминает В. Катаев. "Слово „редерер" удивительно складно соединялось со словом ,,скетинг-ринг“". Ассоциация редерера с отдельным кабинетом была обычной, ср. Аверченко: "Редерер, который она распивает по отдельным кабинетам с любовниками", — или песенку Н. Монахова на известный мотив "Я обожаю": Франт в кабинете ночь кутит, / Пьет редерер и ей твердит: / Я обожаю! (2 раза). [Катаев, Разбитая жизнь, 33; Аверченко, Четверг; Полный сборник либретто для граммофона, ч. 2:166.]
18//6
"Это май-баловник, это май-чародей веет свежим своим опахалом". — Из стихотворения К. М. Фофанова "Май": Что-то грустно душе, что-то сердцу больней, /Иль взгрустну лося мне о бывалом?/ Это май-баловник, это май-чародей / Веет свежим своим опахалом... (1885).
18//7
Это Жарова стихи? — В очерке Е. Петрова "Граждане туристы" во время автоэкскурсии по Кавказу один пассажир читает вслух из "Мцыри", другой спрашивает: "Это Жарова стихи?" [ТД 12.1928; Ильф, Петров, Необыкновенные истории..., 158].
Жаров Александр Алексеевич (1904-1984) — поэт, входивший, наряду с А. Безыменским, М. Светловым, И. Уткиным и др. в плеяду "комсомольских поэтов" 20-х гг. (наиболее известное его произведение тех лет — поэма "Гармонь", 1926), автор многих популярных советских песен: "Взвейтесь кострами, синие ночи", "Песня былых походов", "В предгорьях Алтая", "Ходили мы походами" и др. Стихи Жарова, проникнутые бодрой романтикой первых послереволюционных лет, воспевавшие комсомольскую юность и "поэзию российских деревень", пользовались громадным успехом у молодежи: "Очень мне нравится Жаров — как он пишет про наш нахальный комсомол" [говорит девушка на стройке; И. Эренбург, День второй, гл. 15]. Для верной ему молодежной аудитории Жаров был одной из главных фигур советского Парнаса. "Мои сотоварищи тогда Маяковского не-газетчика просто не знали. Прочтенная мною однажды „Флейта-позвоночник" вызвала общее удивление, зато Безыменского и Жарова знали назубок" [Гладков, Поздние вечера, 263]. О предпочтении молодыми Жарова Маяковскому свидетельствует также С. Липкин [Квадрига, 289]. Для простенькой советской девушки Лизы Жаров, по-видимому, является мифологизированной фигурой Поэта, которому приписываются любые чем-либо привлекшие стихотворные строки. Традиционно эту роль в культурном кругозоре обывателя играл Пушкин. Ср.: "...переписал очень хорошие стишки: „Душеньки часок не видя, Думал, год уж не видал; Жизнь мою возненавидя, Льзя ли жить мне, я сказал". Должно быть, Пушкина сочинение" 2 [Гоголь, Записки сумасшедшего; обратим внимание в последней фразе на тот же порядок слов, что и в "Жарова стихи"]. "Штабс-капитан Полянский стал уверять Варю, что Пушкин в самом деле психолог, и в доказательство привел два стиха из Лермонтова" [Чехов, Учитель словесности]. "Помню... одно мелкое, ерундовое стихотворение Пушкина: „...Скажи мне, ветка Палестины..." (Голос с места: Это из Лермонтова)" [Зощенко, Речь о Пушкине]. "Гусар беззаботно расхохотался: — Как там это у Пушкина говорится: Не стоит, право, Бокль хорошего бинокля! Купите-ка бинокль" 3 [Колесников, Святая Русь, 155] 4.
Таким образом, смысл данного места ДС — замена Пушкина Жаровым в советском массовом сознании в качестве "основного поэта" 5. О подобных заменах больших величин малыми Ильф и Петров писали не раз: ср., например, в ЗТ 9 экскурс о большом мире, где написаны "Мертвые души", и маленьком, где сочинена песенка "Кирпичики"; рассказ "Разговоры за чайным столом", где ведущей фигурой современной литературы оказывается пролетарский поэт Аркадий Паровой, и т. п.
18//8
Ухаживание Воробьянинова за Лизой. — Неудачное волокитство "человека с раньшего времени" за советской девушкой на фоне декораций дореволюционной культуры — в частности, популярных в те годы особняков и усадеб-музеев — весьма характерный мотив 20-х гг.
Близкую параллель к ДС находим в сценарии В. Маяковского "Любовь Шкафолюбова" (1926-1927), где роман также развертывается среди старинной мебели — в "музее-усадьбе XVIII в.". Легкомысленная машинистка Зина, поссорившись со своим другом-летчиком, заходит в музей и, подобно Лизе, восхищается антикварной мебелью: "Ведь жили же люди без этих проклятых машин" (ср. в ДС: "Эх! Люди жили!"). Ею пленяется хранитель музея, гротескный обломок старины Шкафолюбов; после комичного ухаживания, в котором нелепый поклонник терпит фиаско, девушка возвращается к летчику [Поли. собр. соч., т. 11]. Отрывки из сценария, дающие лишь общее представление о сюжете, были опубликованы в газете "Кино" в июне 1927.
