Нечто похожее — в рассказе Даниила Фибиха "Девушка из толпы". Герой, музейный работник, "рассказывающий слесарям и красноармейцам о Тинторетто", ухаживает за встреченной в парке девушкой, говорит ей красивые слова, ведет в кафе, но все напрасно, т. к. она убегает от него к "комсомольцу в голубом, пропотелом под мышками тельнике", который с холодным презрением оглядывает "чопорные залы" музея [в кн.: Фибих, Дикое мясо].
В рассказе Л. Никулина "Листопад" в советский музей-усадьбу приходит ее совершенно опустившийся прежний владелец-князь; он открывается своему бывшему служащему, ныне смотрителю музея; тот его кормит и поит в своей комнатке — все это мотивы знакомые [см. ДС 5//22]. Подвыпив, бывший князь пытается грубо лезть к комсомолке Лизе [sic]: "Крошка, поди сюда..." У Лизы есть, однако, друг и защитник, вузовец Яшин [КП 49.1926].
В рассказе Н. Москвина "Встреча желаний" [в одноименной книге] старичок-интеллигент, ездивший в 1911 г. на выставку в Барселоне (ср. поездки в Европу Воробьянинова), ухаживает за деревенской девочкой-цветочницей, однако так и не решается приступить к более решительным действиям.
В этот круг сюжетов вписывается и треугольник Кавалеров — Валя — Володя в "Зависти" Олеши. Общая схема подобных историй — любовное унижение, наносимое утонченному человеку грубоватыми людьми нового поколения. Историческая или социальная обреченность, символизируемая через поражение в любви, часто на фоне реликвий старинной культуры, к которой принадлежит и которою стремится соблазнить советскую девушку неудачливый поклонник, — мотив, как видим, достаточно распространенный. У соавторов он в юмористическом преломлении представлен также семейной драмой Лоханкина, который со своими книгами и ямбами тоже причисляет себя к дореволюционной традиции (см. обсуждение этого вопроса в комментариях к ЗТ 13). К этому сюжету примыкает и неудача самого Бендера, у которого уводит Зоею "представитель коллектива" Фемиди [ЗТ 35].
18//9
Молитесь на меня, молитесь! — Выражение "молиться на кого-либо", возможно, имело в те годы стилистический оттенок еврейской речи. Мы встречаем его, например, в густо насыщенных таким стилем текстах С. Юшкевича: "Я прямо, мамаша, молюсь на него", — говорит героиня пьесы о своем муже [Зять Зильбермана].
18//10
— Завтра, — говорил он, — завтра, завтра, завтра. — Ср. у Пушкина: ...Да, завтра, завтра... / Я счастлив! Завтра — вечером позднее... / Мой Лепорелло, завтра — приготовь... [Каменный гость]. Обычно в контексте любовных ожиданий. Ср. у Л. А. Авиловой: "Завтра, завтра... Ты унесешь меня на руках, как ребенка... Завтра..."[Забытые письма]; у Ю. Слезкина: "—Завтра, — шепчет она, — завтра. Какая радость!" [Столовая гора (1922), гл. 16.4]; у Йозефа Рота: "Завтра я увижу ее. Завтра, завтра!" [Исповедь убийцы (1936)]. У Воробьянинова, как мы видим, эта фраза относится к аукциону, обещающему богатство. Но и любовные ожидания находятся тут же недалеко — ведь на вечер аукционного дня у него назначено свидание с Лизой — и придают его ликованию соответствующий оттенок.
1 [к 18//4]. Об авторстве романса имеются разноречивые указания: "Слова А. А. Френкеля, муз. А. Березовского" [Чернов]; "Слова неизвестного автора, музыка Б. В. Гродзкого" [Песни и романсы русских поэтов, 1078]. В одной из записей Ильфа воспроизводится утрированная манера исполнения этих до предела заезженных строк: Малачи, грусть, малачи, / Не теронь старых иран [ИЗК, 148].
2 [к 18//7]. На самом деле это стихи Н. П. Николева (1758-1815).
3 [к 18//7]. Стихи Некрасова [Балет].
4 [к 18//7]. Другим поэтом, которому в советское время могли приписываться чужие стихи, был Есенин, как это явствует из фельетона М. Зощенко: "Вспоминаются знаменитые стихи Сергея Есенина: Мертвый в гробе мирно спи, и т. д." — на самом деле это стихи Жуковского [Симпатичное начинание, Пу 15.1928; перепечатано в кн.: Зощенко, Уважаемые граждане].
5 [к 18//7]. Соположение Пушкина и Жарова как мифологизированных фигур "основных поэтов" двух эпох, по-видимому, уже наметилось в культурном обиходе 20-х гг. Ср. следующую характеристику Демьяна Бедного: "Демьян Бедный, он же Садко богатый гость. Предпочитает гусли гармонии и Александра Пушкина Александру Жарову" [Бу 04.1927]. Не станет килькою акула, / Не станет Пушкиным Демьян [Дон-Аминадо, То, чего не будет (1929), в его кн. Наша маленькая жизнь 275]; За ним Демьян повсюду Бедный / С тяжелым топотом скакал [из сатирического перифраза "Медного всадника"] и т. д. На роль эквивалентов классики прочили в те годы и других поэтов, сейчас почти никому, кроме историков литературы, не известных. Например: "Василий Казин — поэт первой величины... Его сравнивают с Тютчевым, Пушкиным. Ка-зин — поэт большого масштаба". [Ог 06.09.25].
19//1
